Венская трагедия

      Если бы хоть одна живая душа решилась прогуляться по пустынным вечерним улицам Вены в пятницу десятого числа шестого месяца, то у нее имелся бы некоторый шанс встретить на берегу Дуная, возле самых раскидистых кустов, между густо растущими молодыми деревцами, человека.       Он в самом деле молод. Лет двадцать на вид можно ему дать, но никак не больше. Одетый максимально скромно, выглядит он тем не менее довольно-таки строго и даже солидно. Всего лишь простецкая офисная рубашка и такие же брюки, но как чудесно они сочетаются с его мягкими, пушистыми, рыжими локонами, спадающими то и дело на глаза, из-за чего юноша время от времени тихо ругается и неловким спешным движением смахивает их обратно. Весь как будто бы издерганный и нервный, он каждые семь секунд оглядывается на располагающийся рядом с ним черный пакет, внутри которого находится что-то очень и очень весомое, большое, похожее на человека. Негромкое русское "блять" срывается вдруг с языка и падает под ноги в сырую от недавнего дождя траву. Весь его вид так и выражает крайнюю степень напряженности и готовности сорваться с места, побежать в любой момент так, что пятки только засверкают. Впрочем, побежать он все же не может именно в эту минуту. Стоит ему в очередной раз зацепиться ошарашенным взглядом за пакет, как все конечности сию же секунду немеют; сердце срывается с привычного ему ритма, бросаясь в бешеный вальс; кровь в висках так сильно пульсирует, что возникает ощущение, словно голова вот-вот может треснуть. Дыхание юноши на редкость шумное, прерывистое, с хорошо слышимым свистом, какой обыкновенно бывает у не особо подготовленных физически людей после долгой пробежки. Чайльд действительно пребывает в ужасе. "Жестокое убийство банкира! Кто же стоит за этим? А, может, это и вовсе самоубийство?" — читается на придавленной камнем газете. Черные жирные буквы постепенно расплываются по влажной, дешевой, газетной бумаге. — Как же раздражает, — практически за половину минуты вся его нервозность испаряется без следа, уступая место не менее сильной в своем проявлении раздражительности. С видом человека утомленного тяжким трудом, поднимается он на ноги, пинает мешок. Странный блеск равнодушия придает некогда невинному чистому взору двух сапфиров какую-то особенную горечь, которая умудряется частично смыть красоту из черт его лица.       Залегает на лбу у него тревожная морщинка, правый край губ изгибается в мерзкой (такой бы счел ее любой здравомыслящий человек) усмешке. Тихо чертыхаясь, он повторяет пинок. — Ну как тебе теперь? Хорошо отдыхается, солнце? — тон его был такой, что описать его можно как сочащийся ядом. Каждую букву и слово выплевывает он четко, с презрением и надменностью.

***

— Простите, у вас, кажется, товара все же поменьше моего, пройдите тогда вперед, если хотите. Я не спешу, — легкая улыбка замерла на губах незнакомца. Только эту улыбку и мог в первые секунды заприметить Чайльд, поскольку сгорбившийся под тяжестью своего студенческого рюкзака, он и с превеликим бы трудом не сумел сразу разогнуться в полный рост, чтобы взглянуть этому доброму человеку в глаза. — Ах, спасибо, я правда очень вам благодарен! — опустив наконец-то свою тяжкую ношу на ленту кассы, облегченно вздохнув, повернулся всем своим корпусом к тому. Удивленное оханье продавщицы было успешно пропущено им мимо ушей. Кому в конце концов есть дело до соблюдения порядка и в без того грязном магазинчике? Даже охранник вон только прохаживался мимо, крутя свой длинный ус, делающий его почему-то похожим на таракана-великана из какой-то детской истории.       И Чайльд замер так, точно громом его поразили. Именно в тот момент сердце его пропустило несколько ударов, упав в самые пятки и в следующее мгновение забившись где-то в горле. Кажется, никогда прежде он такого удивительного чувства не испытывал. Только читал о нем на страницах школьных да университетских теперь учебников. Описывалось оно там чем-то абсолютно прекрасным, без едеальный её пример находили его преподаватели в рассказе "Куст сирени". Сам Чайльд эту работу не то чтобы не любил, нет, просто не находила она в нем хоть какой-нибудь отклик, как, впрочем, и многие другие. Сердце его молчало, а разум предпочитал уноситься как можно дальше, за окно, где на фоне лазурного чистого неба носились ласточки и стрижи. Боже, как сильно желал он к ним присоединиться, помчаться над городскими крышами вместе с ними. А теперь он сам все это ощутил. Ощутил то, что всегда столь ярко описывали писатели, художники, да даже его собственные родители и товарищи. — Да не стоит благодарности, — на добродушном лице мужчины расцвела еще более светлая и теплая улыбка, чем была она раньше, — хорошего вам дня, — слишком похож на ангела, на самое настоящее Божество.       Это была их первая встреча. И встреч следовало еще больше в будущем. Сложно сказать были ли они случайными или преднамеренными, но они были. Встреча на перекрёстке, встреча в опере (куда юноша не особо то и рвался, но отказать матери был все же не в силах), встреча в больнице, встреча в кафе, встреча на берегу. И каждая такая встреча с каждым разом немного приоткрывала перед Чайльдом ту несправедливую, как думал он сам, завесу, скрывающую от него личность мужчины. Раз за разом узнавал он о том, кем тот работает, где живет, почему переехал из Китая в Австрию, есть ли у него какие-либо увлечения и наконец есть ли у него любимый человек. Такого не оказалось.       "Но как у такого прекрасного человека не может быть пары? Отличный профессор, так к тому же от него буквально исходит тепло!" — метался в поисках верного ответа Чайльд, позабыв о том даже, что сам объект его размышлений находился рядом. — Хахах, кажется, тебя это удивило, — мелко рассмеялся мужчина, тыльной стороной ладони касаясь щеки того, — но нет в этом ничего странного. Может, у меня просто стандарты завышенные.       Он, очевидно, насмехался, но насмехался вовсе не зло. Ему хотелось разрядить обстановку, хотя бы немного сблизиться с этим забавным юнцом. — Еще бы! Вы отлично выглядите, но у вас нет пары, — с искренним удивлением выпалил Чайльд, сразу же хлопая себя рукой по губам, стоило только осознать что же он такое сказал. — Простите, я не подумал.       Снисходительная улыбка коснулась губ напротив, отразилась в светлых глазах цвета янтаря. Чжун Ли ликовал. После стольких его усилий, которые, создавалось впечатление, юноша совсем не замечал, наконец-то ему удалось добиться от того хотя бы несколько желанных слов. Это положило начало дальнейших их отношений.

***

      Несколько наиболее крупных капель дождя падают в пыль обочины дороги, привлекая упиравшийся в разбитый какой-то машиной столб взгляд Чайльда. Будто бы выходя из транса, обеими руками хватается он за мешок, по земле его волоча к воде. "Сейчас все закончится, я снова смогу жить нормально и продолжать учиться, я верну все," — старается приободрить себя юноша, когда замирает в одном шаге от невысокого бортика, что служил неким ограждением на берегу, где любили обычно играть дети. Местные власти не решались рисковать их жизнями, а потому довольно быстро выделили нужную сумму на благоустройство. — Прости, прости, Чжун Ли, — толчок; плеск; темный бурные воды Дуная сомкнулись над скинутым на дно грузом, — я не хочу тебя терять, — голос юноши окончательно сипнет, слезы ручьями потекли по щекам. Промокшая уже насквозь от все расходящегося дождя ткань одежды так и норовит прилипнуть к телу, вызывая раз за разом новую волну дрожи.       Настроение его сменялось за эти несколько часов быстрее погоды по весне. Страх, горечь, паника, надежда, сомнения, уверенность — все это слилось в единый сплошной клубок, разобраться в котором ему точно было не под силу.

***

      Чжун Ли его любил искренне и взамен ничего требовать никогда просто не смел. Ему хватало одной только той возможности находиться рядом, оберегать, помогать, исполнять его мелкие просьбы (просить слишком многое он просто не решался). Ему по-настоящему нравилось сидеть с ним вечерами на балконе и, пока тот, погрузившийся в свои мысли, не замечал ничего вокруг себя, любоваться им. Мысленно отмечал мужчина насколько правилен и красив был его профиль, насколько чистая и чуть ли не фарфоровая была его кожа, окрашивающаяся золотом в вечерних солнечных лучах, насколько заметно контрастировали рыжие взлохмаченные локоны с аккуратными чертами лица. Чжун Ли готов был буквально целую вечность им просто любоваться. И уж как его умилял тот факт, что сам его возлюбленный его взгляды в упор не замечал, зато если все же ловил их на себе, то сразу же готов был провалиться под землю от смущения.

***

— Где ты пропадал? — дверь квартиры скрипит, пропуская внутрь промокшего до самых костей юношу. Не удосуживаясь снять хотя бы заляпанные грязью ботинки, падает он в объятия возлюбленного, вынуждая того, охнув, опуститься сразу же на диван спиной. — Прости, пожалуйста, прости меня, — чуть ли не задыхаясь, шепчет Чайльд тому в самое ухо, руками скользя на чужую спину, по пути стаскивая с плеч излюбленный тем пиджак, расстегивая верхние пуговицы рубашки. — Я вовсе не злюсь, однако ты заставил меня хорошо так понервничать, — замечает учительским тоном мужчина, губами касаясь шеи возлюбленного, отчего тот моментально вздрагивает, покрывается мурашками и отстраняется на несколько сантиметров обратно. Взгляд его будто бы болезненный, застланный пеленой из слез, присущий мучающемуся с агонией человеку. — Я не хотел, прости, — вновь повторяет юноша, сползая с мужчины и наконец усаживаясь на диван рядом. Руки его мелко подрагивают, по сухим губам скатывается капелька крови, вскоре ярким пятном расцветая на белоснежной сырой ткани рубашки. Чайльду плохо. Он желает провалиться в бессознательное состояние; его голова так и плавится от жара; сердце вот-вот замрет от столь скорого ритма. Он прямо-таки тонет под толщей той самой ледяной речной воды, скрывшей под собой следы его преступления. Воздуха катастрофически не хватает. — Все хорошо. Что бы там ни случилось, но сейчас ты здесь, со мной. Я рядом, — мягко поясняет мужчина, ладони опуская на талию того, губами касаясь лба, — прими душ и ложись, я пока что отыщу что-нибудь в аптечке. У тебя жар.       Удерживая того за запястье, Чайльд болезненно стонет, хотя должно было получиться "не уходи". Взгляд напротив лишь становится чуть строже. Чжун Ли не любит когда возлюбленный так наплевательски относится к своему здоровью. — Я здесь, — ловя все же что-то слишком уж непривычное в мягких чертах того, наклоняется, уточняя, — ты все же убил его?       Чайльд судорожно хватает ртом воздух, кивает, упираясь взглядом в пол. Ему кажется, что хуже самого преступления теперь может быть только расплата за него.

***

      Полуденное солнце сочилось сквозь мелкие щели в плотно задернутых занавесках на окнах. Идеальная тишина в гостиной прерывалась лишь мерным ходом настенных часов над камином. Внимательно и по-детски любознательно изучал Чайльд все вокруг. Такой роскоши ему видеть не доводилось давным-давно. Только лет в пять, когда он гостил здесь же у дяди вместе с родителями, но могут ли хорошо сохраниться такие давние воспоминания? Сейчас же, подловив свободную минутку, он старался впитать в себя каждую деталь, которую только мог уловить. Разложенный на столе рядом с медным подсвечником томик стихов Лермонтова и чуть подальше помятый "Фауст". Когда-то эту самую работу таскал из библиотеки отца Чайльд, однако дочитать ее так и не сумел. Слишком самонадеянный в семь лет, он не смог дойти и до половины книги. "Надо будет спросить у Чжуна. Может, у него тоже такое имеется," — мысленно решил он теперь. — Ох, дорогой мой! Наконец ты снизошел до того, чтобы навестить своего любимого дядюшку, — полный мужчина вдруг проскользнул в комнату, вынуждая гостя сразу же обернуться на его не слишком уж приятный писклявый голос. Ранее царившая тишина казалась самым лучшим из того, что тут только могло находиться.       Слишком уж Борис ловок был для того, чей вес превышает отметку в сто кило. Близко посаженные маленькие глазки бегали по сторонам, не умея почему-то сфокусироваться на чем-то одном, лысина так и сияла в свете массивной венецианской люстры. Пальцами-сосисками выудил он он из заднего кармана выцветших на коленях и — как мысленно отметил "на жопе" сам Чайльд — брюк набитый до отказа крупными купюрами бумажник, протягивая несколько зеленых, долларовых, племяннику. Приняв подачку, тот прикусил внутреннюю сторону щеки, силясь не сорваться прямо сейчас. — Ну, рассказывай, как жизнь твоя? — хлопая юнца по плечу, шмякнулся в обитое бархатом кресло. Дым дешевой сигары сразу же наполнил помещение, вынуждая того поморщиться, кашлянуть в кулак. — Дядюшка, — как можно мягче постарался начать Чайльд, стараясь сдержать стремительно подкатывающие к горлу рвотные позывы, дым он на дух не переносил никогда, а всех курящих готов был в ту же минуту выгнать вон с планеты, — вы же знаете, я по делу к вам зашел. — Дело? — слишком уж переигрывая с удивлением, мужчина вскинул тоненькие редкие брови. Пепел упал куда-то на ковер. — Да, не стройте из себя идиота, — не без пренебрежения буквально выплюнул гость, — это касается акций отца. Вы же специально "вставляете ему палки в колеса", чтобы его бизнес как можно скорее пошел ко дну. Он это знает, мать знает, да даже мои младшие братья и сестры знают, — костяшки пальцев побелели даже от сдерживаемого им гнева. К сожалению, самоконтролем он в последнее время не отличался. — А если и так, то что дальше? Это ведь просто бизнес, — изрек с самым будничным выражением лица мужчина.       И Чайльд сорвался. По дороге сюда он уже был готов спалить весь дом дяди к чертовой матери, однако не переставал стараться не потерять надежду на возможность разумного с ним диалога, однако, как выяснилось, это было сплошной блажью. Терпение, что так стремительно у него всегда заканчивалось, теперь лопнуло без возможности вернуться. — Просто смиритесь с тем, что ваш бизн... — договорить Борис все же не успел. Сигара из его рук выпала.       Слабо поблескивающий подсвечник, что был схвачен гостем с комода рядом, пришелся крепким таким ударом где-то примерно по самой середине головы хозяина дома. О, если бы он был не просто медным, а с примесью еще чего-то, то этот удар бы и последним был. Тихий крик боли в то же мгновение сорвался с языка несчастного, а сам он обессиленно сполз с кресла на пол. — Просто бизнес? — легкая улыбка скользнула по лицу юноши, замирая на губах, — Хорошо, бизнес.       Еще один глухой удар, и мужчина завалился на спину, "забавно" дергая руками и ногами то ли в попытке подняться, то ли в предсмертной агонии, собирая под собой складками ковер. — Хорош же твой бизнес, если за него расплачивается моя семья, — откидывая слишком уж на его взгляд легкий подсвечник в сторону, Чайльд наградил свою жертву несколькими повторяющимися четкими ударами каблука под дых, по лицу и, в итоге наступая на шею. Побагровевший от нехватки воздуха мужчина в предсмертных судорогах схватился за ногу гостя, за что получил еще один удар, но на этот раз уже кружкой в нос. Металлическая, она не сломалась, но послышался отвратительный хруст кости, напоследок сопровождаемый хрипом жертвы. Будто бы готовые вывалиться из своих орбит, светло-серые, почти голубые, глаза стеклянным взглядом смотрели в упор на Чайльда.       Отшатнувшись от почти бездыханного тела в сторону, Чайльд прислонился спиной к стене, ладонями зажав рот. Крупная дрожь пробивала его на холодный пот, желчь так и подходила из желудка к горлу, обжигая. Не находя в себе силы, чтобы оторвать взгляд от потерявшего человеческий облик лица, из приоткрытых губ которого валилась кровавая пена, замер он. Все возможные звуки на какой-то небольшой отрезок времени затихли так, как бывает это при нырянии в бассейн. Наконец, с неподдельным страхом в глазах переводя взгляд с тела на свои собственные руки, юноша как во сне бросился куда-то к комоду, из которого, предварительно выкинув кучу вещей, умудрился извлечь черный пакет.

***

— Прости! Я потерял контроль и… — осекается вдруг юноша, соскальзывая с дивана так, чтобы опуститься чуть ли не к самым носкам ботинок возлюбленного, — Я просто не мог терпеть это, когда его поступки наносят прямой вред моей семье! Пойми же, я не могу сидеть сложа руки, если им что-то или кто-то угрожает.       Скрестив на груди руки, Чжун Ли смотрит на того оценивающим взглядом, в глубине которого сейчас полыхает смесь из отчаяния, непонимания, сострадания и волнения от надобности что-нибудь как можно скорее сделать. — Я не говорил, что виню тебя, — наконец выдыхает он, за плечи поднимая юношу с пола, — однако теперь нам нужно будет каким-то образом получше скрыть слелы твоего приступления. Неужели ты думаешь, что смерть видного банкира оставят без внимания? — кивает на сложенную на столе газету, — СМИ готовы назвать это уже трагедией всей Вены.       Чайльд тяжело прерывисто дышит. "Трагедия? Но ведь умер всего лишь какой-то ничтожный банкир, последняя сволочь и мудак. Это моя трагедия! Это мне было в тот момент плохо и больно!" — чувствуя снова подступающий ком к горлу, он отталкивает от себя мужчину, рассредоточенным взглядом скользя по мебели вокруг. Скромная обстановка здесь кажется ему куда как более приветливой, нежели все те дорогие вазы и роскошные картины в доме дяди. Весь тот блеск где-то там всплывает в его сознании никакой не красотой, а тошнотворным запахом крови и сигар, туманным образом окрававленного тела, в котором с великим трудом можно угадать человеческое существо, узким костюмом "смешно" сидящим на закрытом толстым слоем жирка теле. — Черт, — пересиливая слабость, делает шаг по направлению к ванной комнате, — я не жалею, что убил его. Не убудет в мире от этого ничего хорошего. Верно же?       Чайльду действительно требуется подтверждение Чжуна. Он не сможет и шаг сделать, если не получит утвердительный кивок или хотя бы элементарное "да" в ответ на свой вопрос. А мужчина только кивает. Он просто не видит смысла читать тому сейчас лекции о нравственности и прочем, не вилит смысла и в том, чтобы загружать его голову информацией иного рода. Ему снова достаточно только того понимания, что объект его воздыхания жив, почти здоров и находится рядом. И сердце его сжимается от осознания того факта, что Чайльд так быстро и глубоко ему доверился, что практически с самого порога признался в преступление, в убийстве, за которое здесь, в этой стране, с огромной вероятностью упекут в скором времени за решетку, отбирая всякую возможность на возвращение к прежнему ритму и образу жизни.       Так что со всей уверенностью можно спокойно заявить, что Чайльд, сам того не осознавая, вручил ему в руки всего себя вместе со свободой, будущим да и жизнью в целом.