Плёнка от колдоаппарата

Октябрь, 1986 год

      Колдоаппарат в руках Марка навсегда сохранил момент, когда Гарри впервые встретился со своим родственником, с которым почти год, под руководством Ремуса и деда и при горячей поддержке Эрнста, вёл переписку, практикуясь в дополнительном общении с носителем английского языка. Лица смугловатого Гарри и бледноватого Драко были такими умилительно-серьёзными во время рукопожатия, что улыбку не сдержал даже холодный Люциус.       Конечно, без некоторых сложностей не обошлось, потому что Драко почему-то было неловко общаться с Эрнстом, но уже к вечеру первого дня пребывания Малфоев и Снейпа в России дети не отходили друг от друга, а под вечер второго дня Гаврюша нашёл их в кладовке, где в прохладном тёмном месте хранились тыквы, которыми в последние два года домовой решительно пичкал всю семью. Счастливы до безумия были все, особенно перемазанные в тыквенной мякоти дети и Серафима, у которой, как и у Эрнста, была лёгкая форма аллергии на тыкву и которая чудом смогла сделать колдографию (копию вытребовал Северус — как он сам сказал, чтобы было, чем шантажировать их, если они вместе попадут к нему в Хогвартс). — Это было весело, — сказал Гарри, когда все трое пили молоко с мёдом на ночь. — И полезно, — заметил Эрнст, почёсывая покраснения на коже (он не удержался и откусил кусок от тыквы), — папа даже не ругался: сказал, что он после семи лет в Хогвартсе на тыкву смотреть не может, а сейчас у него будет год до следующего урожая, чтобы выдохнуть. — Крёстный говорит, что в Большом Зале подают только тыквенный сок, — Драко не удержался и облизнул молочные усы. Сидящая рядом и беседующая о чём-то с Анной Васильевной Нарцисса сделала вид, что ничего не заметила. — Что, ни чая, ни сока, ни даже воды?! — Малфой помотал головой. — Слава Магии, что я в Колдовстворце! — А ещё что делают в ночь с октябрь на ноябрь? — подумав, Гарри всё же решил не говорить, что не хочет в Хогвартс. — Ритуалы проводим, но это только дома, и вообще у нас об этом стараются не говорить вслух. Часто устраивают маскарады, и для взрослых, и для нас, — Драко задумался. — Выставляют угощения для духов и предков, гадают. Некоторые умерших вызывают, но это, говорят, опасно. А здесь? — У нас дополнительные столовые приборы ставят для предков и откладывают еду для них и домовых. Ну и гадаем, да. Например, если положить яблоко под подушку, загадав желание, а наутро его съесть, то желание исполнится. А, не знаю, как в Хогвартсе, но в честь Велесовой ночи у нас в Колдовстворце даются дополнительные выходные, чтобы мы встретили её со своей семьёй. Ну и предков вызывают, куда же без этого.       Ни Эрнст, ни Драко как-то не заметили, как изменился взгляд Гарри. Никто не заметил, кроме Гончарова. Правда, мальчик уже через минуту снова втянулся в обсуждение квиддича, поэтому маг решил, что разговор пока можно отложить.       На его счастье, Гарри заговорил об этом сам, на следующий день после отъезда гостей, вечером тридцать первого. Когда все домочадцы разошлись по комнатам в дверь комнаты Аверьяна Георгиевича осторожно поскреблись. Тот переглянулся с Анной, запахнувшей полы халата и, отложив книгу и пенсне, пошёл открывать. — Гарри? Что-то случилось? Почему ты не спишь? — Дедушка, я спросить хочу, — необычайно притихший Гарри мышью проскользнул мимо него в комнату и замер, робко переминаясь на мягком ковре. — Ещё и босиком… — Ну-ка, марш ко мне на кровать! Все вопросы будут тогда, когда твои ноги будут в тепле, — колдунья шустро укутала мальчика в тёплое покрывало. — Вот так. Давай, что там у тебя наболело?       Гарри долго собирался с духом: — А правда, что сегодня можно говорить с призраками? — Гончаров переглянулся с Анной, обречённо понимая, о чём их хотят спросить. — Может быть, я могу хоть чуточку, хоть секундочку… — Поговорить с мамой и папой? — закончил за окончательно замолкшего Гарри маг. Тот кивнул, и Гончаров, чуть крякнув от ломоты в коленях, сел рядом с ним и осторожно сжал его ладошки в своих. — Понимаешь, Гарри, это возможно, теоретически, и кто-то даже это делает, но это либо простецы, которые вряд ли чего-то этим добьются, или глупцы, которые не понимают, с какими силами играют и чем это грозит. Я не некромант и не спиритолог, но я итак могу сказать тебе точно — духи умерших предков особенно сильны в дни своей смерти и сегодня, в Велесову ночь. С тобой может произойти страшная беда, если ты решишь призвать мёртвых, даже если ты — взрослый опытный маг. Поверь, я достаточно повидал таких глупцов, — Гончаров покосился на подозрительно затрещавшее пламя свечи перед окном, — но эта история не для сегодняшней ночи. — Если через несколько лет, когда подрастёшь, ты будешь этого хотеть, — голос Анны, мягкими движениями растиравшими плечи мальчика, был тих и печален, — то мы поможем и тебе, и найдём того, кто сделает всё правильно. Есть у меня — и не только у меня, — Аверьян Георгиевич кивнул, — колдуны, практикующие подобное. Только, прошу — не пытайся тревожить никого сам, хорошо? Я тебя прошу, Гарри. — Хорошо, я не буду, — Гарри зарылся лицом в складки её халата, вдыхая запах фиалки, жасмина и чего-то смолистого.       В дверь снова постучали: — Дедушка, Гарри здесь? Его нет в комнате… — Ну, я пойду, — Гарри неловко выпутался из объятий и покрывала, целуя Анну в щёку. — Спасибо большое… — Да за что, дружок, — Аверьяну Георгиевичу пришлось напомнить себе, что не дело тому, кто почти всю жизнь тесно работал с КГБ, таять от простого поцелуя в щёку от ребёнка. — Запомни, о чём мы договорились, хорошо. И доброй ночи. Тебя проводить? — Мы не маленькие, дойдём. Доброй ночи, — Гарри улыбнулся магам на прощание, прежде чем выйти к Эрнсту, дожидавшемуся его со свечой в руках. Её огонёк чуть подрагивал в тёмном коридоре, и Гарри почему-то стало не по себе, в голове сразу зазвучали страшные сказки про призраков, которые обожают пробираться в мир живых по ночам. Судя по тому, как старший мальчик стиснул его руку повлажневшей ладонью, Эрнст подумал о том же. Впрочем, блондин вполне уверенно повёл его в комнату Гарри, чтобы, по их маленькой традиции, переночевать вместе, и Гарри решил, что ему показалось. — Может, пойдём быстрее? — робко попросил Гарри, глядя на пляшущие тени от свечи. — Нельзя идти слишком быстро, свеча потухнет тогда, — в голосе Эрнста, не боявшегося ничего, кроме высоты (совсем чуть-чуть), сейчас звучал страх, и дорога до комнаты Гарри, находившейся всего через четыре двери от комнаты Гончарова, показалась обоим бесконечной.       В кровать оба нырнули с первым ударом часов на первом этаже, и прижавшись друг к другу и накрывшись одеялом с головой, отсчитывали все двенадцать ударов. Наступившая тишина казалась мёртвой. Гарри, затаив дыхание, слушал заполошный стук своего сердца, в страхе ожидая… чего-то. Словно вот-вот в комнате раздадутся чьи-то шаги и незнакомое дыхание, запахнет чем-то противным, потусторонним, и чужие руки, возможно, костлявые, когтистые, с гнилью и очень холодные сорвут с мальчиков их одеяло и схватят их.       От вздоха Эрнста Гарри подскочил. — Глупо это, — Эрнст высунул голову из-под одеяла. — Что — глупо? — прошептал Гарри, прижимаясь к его боку. — Бояться, вот что. Во-первых, я слышал, что бояться надо не полуночи, а трёх ночи. А потом, — голос Эрнста чуть вздрогнул. — Не думаю, что наши родители сделали бы нам плохо. Они же любили нас, да?       Гарри кивнул, обнимая того, кого он считал братом. Ему очень захотелось поплакать сейчас — если Гарри знал своих родителей по колдографиям и рассказам Ремуса, то Эрнст не знал он своих почти ничего и у него была только одна колдография отца; впрочем, он всё равно всхлипнул, когда Эрнст подозрительно шмыгнул носом. Впрочем, он так и не заплакал, просто упав на подушку и начиная устриваться спать. — Ну и не к чему тут плакать, а? — пробормотал он уже сонно. — Мне кажется, что если папа и мама с сестрой смотрят на меня сейчас, то думаю, они должны быть рады за меня, потому что у меня есть вы и мне хорошо, что я хорошо учусь и всё такое. Как думаешь? — Наверное, — Гарри подумал, что очень плохо может представить себе, как те маги, которых он видел на колдографиях, радуются его жизни. Но ему было так хорошо устроиться в коконе из отвоёванного у Эрнста одеяла (он же своё принёс, не так ли?), прижимая к себе плющевую собаку и слушая сопение Эрнста и далёкий стук облетевших веток за окном, что думать ни о чём не хотелось, и он просто тихо заснул.