Кома

Больничный запах пропитывал одежду, кожу, резал глаза. Шум закрывающихся дверей, старого телевизора на стене и голоса медсестер в приемной заставляли фантомные колокольчики в голове неистово биться о череп, тем самым вызывая ещё больше шума, но уже внутри. От этого становилось ещё мерзотнее. Внутренности будто сжимались от всепоглощающей атмосферы этого места. Мердок был здесь почти каждый день, а если не каждый, то через день. Если не оставался на ночь, то проводил время в больничной палате почти всё своё свободное время. Его тошнило от пребывания здесь, но и не приходить он не мог. Даже если скучно, даже если тошно, он приходил. Приходил и ждал чуда. Верит ли он в чудо? Нет. Мердок ни во что не верит. Не верит и в то, что в этот раз Стюарт оправится. Уж слишком много травм получила его и без того больная голова. Но что-то внутри давало ему надежду, не смотря на то, что его солист находился в коме уже больше месяца. Первая ступенька, вторая, третья. Он идёт уже по привычному ему пути. Персонал уже не обращает внимание на него. Иногда пьяного, иногда агрессивного, а иногда в такой апатии, что и он не замечает никого и ничего. Вчера он пил, пил много. Если его спросят, что именно, то он не вспомнит, потому что события прошлых дней расплываются, как песок в океане. Не заметишь, как твою искреннюю надпись холодная вода навсегда забрала с собой в свои лапы. Нудл частенько навещает больного. Она хоть и сильная девушка, но даже ей трудно находиться в одной палате с ним. Слишком тяжело воспринимать реальность. Будто ещё вчера он напевал что-то под её игру на гитаре и ел клубничное мороженое, а сегодня он даже не может открыть глаза. Рассел часто был наблюдателем. Каким бы он ни казался отстраненным и без каких-либо эмоций, каждый раз он приносил в палату любимое печенье Туди. Тем самым вызывая у и так расстроенной Нудл ещё и неконтролируемый приступ плача. Они говорили Мердоку сделать перерыв, на что тот лишь отмахивался, бурча что-то под нос и уходя к себе в комнату, заглушая мысли алкоголем и сигаретами. Он вошёл в палату. Ничего не изменилось. Те же белые стены, тот же запах лекарств, тот же неподвижный Туди. Признаться, он скучает по его улыбке, по его голосу и странным действиям, которые порой приводили Мердока в ярость. Но сейчас он просто лежал. Его грудь мерно поднималась и опускалась под звук аппарата жизнеобеспечения. Иногда Мердок замечал, как подрагивают его веки и пальцы, но, возможно, это ему лишь кажется. Сначала Мердок стоял и наблюдал, надеясь на то, что сейчас Стюарт просто спит, а врачи просто забыли ему сказать от том, что он этой ночью вышел из комы. Но спустя несколько минут он сел на уже привычный для него стул около кровати. Иногда Мердок касался его. Совсем недолго, лишь на мгновение, боясь повредить это хрупкое тело. Его мозолистые руки касались его всё таких же жёстких волос, тонкой, почти прозрачной кожи на груди, и всё таких же мягких, но сейчас сухих губ. Слегка смеясь, он вспоминал о том, как ему приходилось заботиться о нем двадцать лет назад в таких же обстоятельствах. Только в тот раз был виновником он. Туди давно простил его, но всепоглощающее чувство вины не давало Мердоку спать ночами. Конечно, он скрывал это за маской уверенности и эгоизма, измываясь над бедным парнем, причиняя ему всё больше травм. Что физических, что душевных. Он ловил себя на мысли, что с каждым приходом сюда проникается в атмосферу тех дней, за исключением того, что теперь он в одноместной палате, без лишнего шума возле ушей, неспокойных соседей рядом и снующих туда-сюда медсестер. — Очнись, хватит, — Никкалс взял его за руку и наклонился ближе, будто хотя бы так тот сможет его услышать. — Ты нас всех напугал, просыпайся. Как и прошлый раз, никто не ответил. Иногда Мердоку казалось, что тот пытается найти способ ему ответить. То учащенным сердцебиением, то подрагиваем пальцев рук, но всё в такой же тишине. Тишине, которая сводит его с ума. — Если проснешься, пойдем в парк и я куплю тебе сладкую вату. Помнишь, ты меня просил, но я был в жутком запое и тебе пришлось идти с Расселом, а потом ты потерялся? — Мердок улыбнулся. Это забавно, но сейчас он готов вернуть тот момент, чтоб дать самому себе подзатыльник и пойти с ним. — Или снова запишем альбом только из твоих песен. Всё что хочешь, но только, блять, проснись, — он вздохнул. — Я сегодня ненадолго, у меня есть важные дела. Может быть важные дела, а может он просто хочет отдохнуть, или снова вытереть несуществующую пыль в комнате солиста. Он не знает, но находиться здесь, не нащупывая ни единого намека на его выздоровление, становится всё тяжелее. В палате, как и во всей больнице, нельзя курить. Но Мердок плевал на эти правила, открывая большое окно и закуривая одну, а потом, может, вторую сигарету. В этот раз он сделал так же, поджигая заветную никотиновую палочку, вдыхая едкий дым и выпуская его из окна. Когда немного дыма попадает в палату, стабильный ранее звук аппарата жизнеобеспечения стал чаще, от чего Мердок ухмыльнулся. — Что, хочешь тоже? А хрен тебе, пока валяешься здесь, — он сделал ещё несколько глубоких затяжек и выкинул сигарету в окно. Ему везёт, что ещё никто ни разу не заходил сюда, пока он находился в палате. Либо персонал просто боится потревожить их тонкую грань общения, либо считает его шизиком, приходящим сюда из раза в раз только чтоб поглазеть на пациента в состоянии полной отрешённости от мира. Скорее всего второе. Но Мердоку на них было всё равно, как и на их непонимающие взгляды. Часто Никкалс приносил с собой старые наушники, которые, к счастью, работали на отлично, и надевал их на Стюарта, чтоб тот хоть так мог насладиться тем, что ему нравится. Иногда он включал ему совсем новые треки других исполнителей, иногда старые, такие, что затрагивают душу и навевают разного рода воспоминания, а иногда он включал ему треки из их альбомов. Те, что Мердок посвятил ему. Но Туди об этом не узнает, как и, скорее всего, не запомнит ни разговоров, ни касаний, ничего. Останется лишь пустота, пустота на протяжении всех тех дней, когда Мердок приходил к нему. — Знаешь, — мужчина снова сел рядом, подвинув стул ближе к кровати и облокотился на нее. — Порой мне хочется снова украсть тебя и сделать так, чтоб ты вылетел через лобовое и вышел из комы. Интересно, сработает ли снова или это была разовая удача? — он хмыкнул. — В любом случае, я готов снова сесть в тюрягу, лишь бы ты очнулся. Сколько раз я это повторял? Много. Но знаешь, я не перестану, черт возьми. Без тебя… отвратительно, никто не ебет мне мозги, потому что в час ночи ему приспичило поехать в магазин за какой-то хернёй, никто не маячит перед глазами своей голубой башкой, — Мердок прищурил глаза, уперто наблюдая за Стюартом. — И какого вообще хрена ты поехал на такси в час пик? Ты идиот, Стю, полный идиот, — он сделал глубокий вдох, клядя руку на его впалый живот. — Мне тебя не хватает, Дентс. Он хотел побыть здесь недолго, но в итоге скоро наступит вечер, он хотел не выливать свои чувства находящемуся в коме Туди. Но, как обычно, всё идёт не так, как он планировал. Но в этот раз он не жалеет, а лишь кидает печальный взгляд на Стюарта и на прощание целует его в высокий лоб. Он придет сюда снова, но уже завтра, с новыми мыслями и историями, которыми он сможет поделиться с Туди. — Кажется, я люблю тебя, — негромко сказал он, прежде чем закрыть за собой дверь, снова оставляя Стюарта в одиночестве. Пусть и ненадолго.