Пока горит свеча

"Сейчас ваше время,

памятники,

Время мрамора честного,

Ото всего оболганного

Навек отличает грязь.

И скрипка, когда-то

раздавленная

Маршала Тухачевского

Срастается по кусочкам,

Мраморной становясь!" Москва, 1988       В их доме всегда было много литературы, сколько Наталья себя помнила. И отец, и мать всегда занимались самообразованием, тяга к знаниям передалась и ей. Наташа никогда не забывала, как удивилась, застав однажды Нину Семёновну с томиком Ахматовой в руках. Мать, правда, сильно обидело на тот момент недоумение дочери-подростка: "А ты думала, что я открывала только Спинозу?" И в лагере, в самые трудные годы, любовь к печатному слову не раз выручала Наташу, когда она получала за пересказ Цвейга или Дюма лишних полкило хлеба, которые давали силы и надежду на новый день... И потом, в ссылке, когда дали работать по специальности. Учительнице, тем более словеснице, без книг немыслимо. Но в последние годы Наталья Алексеевна редко открывала что-то, кроме прессы. Потому что буквально каждый день страну сотрясали перемены - как и полвека назад, в год, разделивший её жизнь на До и После - тридцать восьмой.       Перед пожилой женщиной на столе стояла зажженная белая парафиновая свеча, рядом - рюмка с прозрачной жидкостью и немного выцветшая фотография, на которой был запечатлен тепло улыбающийся мужчина лет сорока с густыми усами и такими же, как у неё самой, крупноватым носом и широким открытым лбом. Роста среднего, но кажущийся высоким из-за худощавости. Мир не без добрых людей, сберегли... Те, кто и в чёрное время понимал, кто же истинный враг народа, в отличие от тех, кого линчевали на процессах.       Подумать только, полвека прошло! Ровно пятьдесят лет понадобилось, чтобы осознать и принять то, что в далёком тридцать восьмом было естественным, как дважды два, как снег в феврале и зелёная трава - в мае. А сейчас вот - гласность, реабилитация, посмертное восстановление в рядах партии. К чему оно мёртвым сейчас? Люди и так помнят, что им было сделано. "Один из честнейших большевиков, чуждый всякого политиканства...", "Алексей Рыков - народный правитель", "добрый и простой человек"... Не те же самые лица это писали, что в своё время призывали уничтожить бешеных псов, стереть с лица земли, расстрелять, расстрелять, РАССТРЕЛЯТЬ?!.. Наталья Алексеевна была, конечно, рада, что восстановили доброе имя тем, кого она помнила и любила, но острая, пронзительная грусть о былом вытеснила эту слабую запоздалую радость.       Над столом висел маленький толстый календарь, открытый на страничке двадцать пятого февраля. Чёрный день, обыкновенный; никакого праздника нет - для всех советских (по возрасту и мироощущению) граждан. Это её с отцом праздник. Наталья Алексеевна верила, что и он сам в эту минуту незримо присутствует рядом, сидит в кресле напротив или стоит за спиной. Чуждая всякого мистицизма, с годами Наталья Алексеевна особенно остро стала ощущать одиночество и предпочитала думать, что близкие люди не растворились окончательно в небытие, а находятся рядом, хотя бы и в образе эфирных тел. Так было легче переживать многочисленные потери.       Тишину маленькой квартирки нарушил резкий телефонный звонок. Медленно поднявшись, хозяйка прошагала в коридор, сняла трубку. - Слушаю, - сказала она и почти сразу добавила, когда поняла, кто с ней говорит: - Приходи, - и положила трубку.

***

... Их было пятеро. За большим круглым столом в гостиной, служившей одновременно и столовой, сидели двое мужчин и две женщины. Третья, самая старшая, стояла чуть поодаль. - Аня Ларина не захотела прийти, - сказала она, задумчиво разглядывая кружившие за окном снежные хлопья.       Помолчали. Было слышно, как тоненько постукивает секундная больших круглых часов, висевших в коридоре. - Жизнь прошла, - сказала будто бы невпопад другая, чья характерная манера немного растягивать гласные выдавала еврейское происхождение. - А вот ведь, живём, - подал голос один из мужчин. - И, главное, дожили до самого главного, как надеялись тридцать лет назад! - Да... - хозяйка квартиры по-прежнему стояла у окна, не поворачиваясь к своим собеседникам, и смотрела вдаль, точно надеялась разглядеть за падающим снегом что-то ещё, доступное лишь её взгляду. - Только, Юра, тебе не кажется, что сейчас слишком поздно? - Поздно? Почему поздно? Хоронить себя собралась, Наталья? - Сколько лет прошло, Юра? На восьмом десятке стоим. Полвека ушло на то, чтобы доказать очевидное! - А ты знаешь, Наташ, документы на реабилитацию отца готовились ещё с моими, в пятьдесят шестом, мне Микоян говорил, - в голосе Софьи Радек слышались извиняющиеся нотки. - Но не довели дело до конца, и сейчас я понимаю - лучше поздно, чем никогда. - А что вообще это такое - посмертное восстановление в партии? Мёртвым партбилеты ни к чему, а живые и так будут помнить, кто чего стоил. - Пусть даже так. Мы ведь верили, что этот день настанет. Дожили до того, на что надеялись в трудные времена; успели увидеть то, чего не смогли они, - последнее слово Юрий произнёс вполголоса. - Застали смену эпохи, - значительно произнесла Софья Радек и подняла фужер, на дне которого плескалась красная жидкость, прижалась тонкими губами к стеклянному краю. - Теперь будет только лучше, - оптимистично сказала самая молодая гостья. Но её тон изменился, когда женщина продолжила монолог: - Написала я, кстати, Солженицыну в Вермонт, помните? После того как прочитала у него про маму, была очень сильно разочарована; не на того человека мы понадеялись. Я знаю, что Галина Бык-Бек - не ангел, но зачем повторять грязные сплетни?! Хорошо, что сейчас пишет не он один, кто действительно смыслит в наших делах - разберётся, что к чему.       Доселе молчавший Антон Владимирович вытащил из внутреннего кармана пиджака какую-то рукопись и сделал жест рукой, призывая всю компанию сесть рядом и прочитать. По левую сторону от него присела Софья Карловна, по правую - Наталья Алексеевна. Юрий Михайлович подвинулся, давая место обзора Гелиане Григорьевне, и поправил очки.

***

      ..."Библейский Бог попеременно то любит, то ненавидит. То милует, то карает. Бог кремлёвский только ненавидел. Только карал". ..."Сколько калек и больных, сколько сирот оставил он на этой истерзанной земле, Друг народов!" ... "Его жизнь - житие громилы". ..."У Сталина своя вина перед человечеством. Тут ни убавить, ни прибавить". ..."Кто принес тебя сюда, уголовника, и положил на Красную площадь рядом с Лениным?.."

***

      ...Стало совсем темно, но никто не поднялся, чтобы щёлкнуть выключателем и зажечь свет. Придавленные правдиво-страшными словами, все молчали. Казалось, тени мрачного полувекового прошлого вновь проникли в маленькую квартирку Рыковой.       Наталья Алексеевна чиркнула спичкой, и лица гостей осветил приветливый огонёк свечи. Внутреннее напряжение каждого понемногу стало проходить, но говорить по-прежнему было трудно. Наконец взяла слово Софья Радек: - Это страшней атомной бомбы будет, такое и через сто лет не напечатают! Антон, ты понимаешь, что носишь в кармане свою смерть? - А ведь сама говорила, что смену эпохи застали, - возразил Юрий Томский, закуривая с одобрительного кивка хозяйки. - Помнишь наш давний разговор, что кто-то из нас должен обо всём рассказать? Я только поддерживаю! Вот увидите, первые перемены к лучшему - это только начало. И книга Антона ещё найдёт своё место в галерее подобных.       Софья наклонилась, притворилась, что смахивает с колен несуществующую соринку, а сама быстрым, еле заметным движением отерла набежавшую на глаза острую солёную влагу. С возрастом стала очень сентиментальной, как истинная дочь своего народа... Наталья отвернулась к окну, за которым по-прежнему кружили пушистые хлопья. - Будем ждать, - только и сказала она.