Гложущее

вик терпит. выжидает, усмиряется и притаивается. потому что пока не время и не место. или потому что слишком стар. он снова в погоне за неумолимым ходом беспощадного времени. снова боится оглянуться, а позади — все упущенное в этом марафоне. он смотрит на ви и сжимает челюсть, задыхается остекленевшими слезами за черными линзами. смотрит на жилистую, пульсирующую молодость в его глазах и не смеет коснуться ее, остановить ее течение. виктор все понимает, все замечает. как ви одергивает ладонь у самого плеча рипера. но делает вид, что все опускается на простой уровень одноклеточных: улыбка, хриплое «малыш, потом вернешь», и бои, плывущие пикселями, под размеренное дыхание найт-сити. он чувствует, как ви тянется к нему, словно подсолнух к светилу, но не позволяет коснуться. не позволяет осалить. убегает, скрываясь за поворотами и нишами потемок и глянцевого черного пластика, за ухмылками и позволенной заботой, не выходящей за рамки «я так со всеми». он знает, что будет в противном случае, слишком хорошо помнит и не дает забыть. жгущий ком в груди в присутствии охотника вращается интенсивнее и плавит клетку ребер. сковывает улыбки в единичную эмоцию доброго дяди-доктора. связывает дрожащие от частых уколов руки и прячет за часовыми операциями. зеркало трещит в морщинах лица, упорно напоминая о прожитом. пальцы заходятся в неконтролируемом треморе истекшего срока возможностей. уши простреливаются гонгом на ринге. квадрат пять на пять и раскаленная кожа, холодеющая дорожками пота на пояснице и подбородке. громкий голос в самое лицо и натирающая щеки капа. сон как антракт и снова — раскалывающаяся голова и пустая операционная, по совместительству практически морг. сталь впивается в щеку, отстраняя от закончившегося раунда. каждый день — поминки растраченных возможностей прошлого. каждый день — вкрадчивые короткие разговоры о прошедшем дне, скорее как формальность; зашивание еле держащегося в сознании ви и едкий шепот незасыпающего и отчитывающего на кромках сознания.