Мыльные ручки

      Холодный дождь прижигал раскалённую голову мелкой дробью, неспешно взбалтывающей мозги словно для яичницы. Ещё чуть-чуть этой бесконечной череды шлепков малюсеньких капель по затылку, и Стэнли был бы готов отключиться – не зря же в древности люди изобрели пытки водой, когда на макушку обездвиженного и ослеплённого с чёткой периодичностью приземляется одна капля за другой. Однако сквозь туманный мир, что не поспевал за реальностью и постоянно подвисал, будто он забыл заплатить пройвадеру за интернет, наконец продрались родные фигуристые узоры на невысоком заборчике, его едва работающие ноги пробрели подъезную дорожку, и дабы открыть дверь его очень заботливо приложили лбом к стене отдыхать. Сквозь гул мешанного звона в голове и непрекращающегося мерзкого теребения дождя, Стэн различает отфыркивания и маты сквозь сжатые губы. Он улыбается как кретин.       С ободранных его штанин течёт, будто с Ниагара, рёбра фантомно трещат при любом вздохе, все руки назойливо чешутся и склизко кровоточат. Он пытается наощупь найти заваляющуюся пачку сигарет, но к тому моменту такой же мокрый и злющий, как собака, Ксено справляется с дверным замком и с присущей ему резкостью вталкивает друга в дом.       – Заходи, амёба несчастная, – по тону можно понять, что он всей силой воли пытается подавить ярость и даже оскорбления подбирает самые простецкие. Однако звучит будто в ближашие часы от тела Снайдера останутся только рожки да ножки, да и те пойдут в естественно-научный музей как экспонат "ебанутая мразь, разозлившая Ксено". В цензуре, разумеется. Стэн же удачно приземляется на тумбочку, покорно ждёт пока послышится звук защёлки и смотрится на себя в зеркало. Мда, бывало и лучше. Волосы превратились в неописуемое нечто с примесью всех видов дорожной грязи, розоватой крови и травинок, с разбитых губ давным-давно стёрлась матовая помада – врали прохиндеи-производители, она даже десяти часов не продержалась, хотя, в их оправдание можно сказать, что на такие экстремальные условия расчитана не была, – и алыми их теперь делала всё ещё подтекающая кровь. А вот подводка, на удивление, почти устояла и начала течь только когда он сам в порыве битвы вытер лицо от заливающей глаза воды. На то, что ниже шеи даже смотреть не хотелось. Стэну хватало и притушенных алкоголем физических ощущений того, что ходить ему мумией под мозговыдалбывающие нотации предстоит ещё очень долго. Интересно, как там Ксено?..       Услышав немой вопрос, Уингфилд скинул с себя ботинки и, шипя от таких же боевых ранений, направился в ванную. Ступать было тяжело, мышцы болели и команды от ЦНС поступали с большой неохотой. Снайдер, проводив его стеклянным взглядом, подумал о том, как этот хрупкий мальчишка-ботаник, который хрипел и помирал на середине беговой дисстанции для семиклассников, смог мало того, что дотащить его нелёгкую тушку до своего дома, так ещё и разбить нос какому-то подонку. Стэнли гордо хмыкнул, растянув болезненно саднящие губы в кривой ухмылке, однако в сердце его случайно вошла незаточенная игла. Она больно проткнула жизненные ткани, заставив его невольно закашляться. Взволнованая мордашка Ксено, с рассечённой щекой, выглянула из ванной.       – Не умирать там раньше срока.       – А так хотелось, – продолжая улыбаться, промямлил Стэн.       – Уж будь добр, потерпи. Внутренности я буду извлекать из тебя живьём.       – Продашь на чёрном рынке?       – Прополаскаю в формальдегиде и соберу обратно, лишив при этом любой воли.       – Может лучше клонируешь? Как овечку "Долли".       – Исключено. В жизни себе не прощу, если такое животное, как ты, Стэн, станет прорывом в мировой науке.       В ответ послышался гиенистый смех Снайдера, а Ксено, дыша то ли от злости, то ли от усталости как паровоз, вновь принялся волочить вяло отбрыкивающееся тело друга в ванную комнату, в которой уже слышался стройный звук воды.       Мягкий пар встретил двух побитых героев, а бледно-кофейная плитка, с кое-где оставленными царапинами, словно врезалась в мозг и расширила сознание до кондиции предпосылок на адекватность. По-крайней мере, так показалось Стэнли, который тут же по-хозяйски схватился за бортики ванны, перенося на неё большую часть веса. Он склонил голову, и Ксено, подумав, что тот сейчас начнёт сблёвывать праздничный стол, резко начал тащить его к унитазу. Однако в том, внезапно, вновь взыграла сила, он отпихнул друга, а сам перекинул ногу через бортик. Цыкнув, без каких-либо угрызений или дажё намёков на её возможное существование совести Ксено выхватил душ из подставки, выученным движением крутанул вентель, и с небывалым душевным удовлетворением смотрел, как в поддатое лицо Стэна летят струи ледяного потока. Он ехидно ухмылялся, пока первые три секунды заторможенный мозг Снайдера соображал каким образом из тёплой ванны в жилом районе Вашингтона он окунулся в льды Баренцева моря. Смешно отбрыкиваясь, отплёвываясь и пытаясь увернуться, он замахал руками, и в неловком, но несомненно мощном ударе, выбил душ из рук друга. Ракетное движение под сильным напором давления в действии. Окропя всю комнату брызгами, лейка задёргалась в лихорадочных конвульсиях, а Ксено, успев где-то по дороге размашисто огреть Стэна по первой попавшейся части тела, в досаде поспешил закрыть поток.       Мда, уж лучше не придумаешь. Надо будет ещё глубоко поразмыслить сохранять ли эту ночь в постоянную память или смело оставить её на оперативке и с лёгким сердцем навсегда забыть о ней с новым восходом солнца. Ксено действительно решал, стоит ли ему, безусловно великому будущему учёному, хотя бы в своих мыслях возвращаться к этой абсолютно нелепой картине выпускного вечера. Где он, весь ободранный, в садинах и синяках, да к тому же и облитый, стоит посреди своей же собственной ванной комнаты, перед ним красуется его в ещё большей степени побитый, покоцанный и ужравшийся вхлам друг, на лице у которого непонятное месиво из косметики, походящее на грим для комнаты страха. Позор, да и только. И вообще, лишь в фильмах и сериальчиках от какого-нибудь там Нетфликса можно увидеть как разодетые в пух и прах школьники, без пяти минут студенты, с радостной неловкостью собираются на балу, романтично кружатся в вальсе, а потом с кристальными лицами тугодумиков, не знающих что такое сессия, встречают рассвет. Трижды ха! Ксено, конечно, пил только ради приличия, но вот зато остаток, в который каким-то образом затесался и его лучший друг, налакался, что называется, от души. В первые же два часа все доступные и недоступные сосуды с чем-то, градусом выше десяти, были опустошены и началось мясо, о котором далёкому от животной натуры человека Уингфилду, хотелось забыть как можно скорее. Потереться друг о друга, поорать и обменяться слюной успели практически все, собственно, как и разукрасить туалеты содержимым своего желудка. Ну и если пропускать все филигранные подробности пьяных приставаний к своей великолепной особе (в том числе и от Снайдера!), то уводить Стэна пришлось, когда возник первый конфликт. Сначала, Ксено наблюдал за этим через призму канала Дискавери, оказавшись в ареале диких животных, но когда настоящая угроза стала нависать над прекрасным лицом Стэнли, то ему пришлось приложить все свои навыки убеждения, чтобы успокоить этот паровоз без тормозов. Они покинули пром-вечер и вышли под мелкий дождь. И, конечно, всё это было только ради того, чтобы Стэн подрался с первыми же встретившимися скинхэдами. Именно из этой судьбоносной драки они получили боевые ранения, которые жгли окончания нервов, и столь плачевный вид. А всё потому, что кто-то имел неосторожность быкануть на Ксено. Боже, да он бы и внимания не обратил на такой мусор, у дороги валяющийся, но нет, защитнику и рыцарю на белом коне по кличке "Виски" надо было показать кто здесь "хозяин улиц" и в особенности Уингфилда. Едва оттащив разбушевавшуюся потенциальную жертву вытрезвителя, Ксено сам отхватил нехилых таких люлей и потому злился сейчас особенно сильно.       – Потрёшь мне спинку? – голова Стэна высовывается из-за розовой занавески с фламинго. Маме Ксено они всегда казались довольно милыми.       – Для начала, разденься и отмой кровь, грязь и пойло со всех остальных частей тела, – не разделяя пьяного энтузиазма, будущий доктор наук брезгливо осматривает безвозвратно угробленный костюм, согласовывать который с матерью пришлось часами, и начинает раздеваться сам. Успевает снять только пиджак, и в этот момент фигура за шторкой грузно падает на твёрдый чугун.       – Стэн!       Кряхтение и маты дают понять, что Снайдера какой-то там ванне не победить. Он честно пытается подняться, но Ксено, расчитав примерный вес, угол падения и площадь соприкосновения, с силой давит тому на плечи, заставляя сесть обратно. А-то инвалида ему семья Снайдеров никак не простит. Костюм с него слазит очень тяжко, кое-где терпения уже попросту не хватает и приходиться разрезать намокшую и грязную ткань. Всё равно её уже не спасти, а в армии, куда так скоро намылился Стэн, он ему не понадобится.       – Штаны тоже с меня сам снимешь? – сверкая хитрым зелёным блеском, произносит парень.       – Если надо будет, я с тебя скальп сниму, – сурово отвечает Ксено, не переставая избавлять друга от одежды.       – Ох-ох, не торопись, дойди хотя бы до белья, – смеётся невмеру развесёлый Стэнли, на что получает мыльным бруском в лицо.       – Смой эту пародию на джокера со своего лица, тогда и поговорим. Смотреть страшно, Немезис и то лучше выглядел, – он распрямляет спину, оставляя друга самого разбираться и со штанами, и с ацтековскими рисунками на его утончённом лице.       – Макияж смывают мицеллярной водой, – вновь надоедливо тянет Стэн, и Ксено уже готов убивать. – Неужели мой дорогой всезнайка не вкурсе?       – Да-да, гидрофобные мицеллы вытягивают косметику с эпидермиса, только я вообще без понятия где она у нас хранится, так что обойдёшься старой доброй щёлочью, – и чтобы не дать ему опять вставить хоть какое-то слово, которое уже стопроцентно введёт его в могилу, он резко выворачивает горячую воду.       Постепенно, пар заполняет небольшую комнатку, зеркало матово запотевает, а Стэн полностью нагишом подпадает под тот же душ, теперь уже отрегулированной температуры. Вероломно выцеливая открытые ранки, края которых нещадно саднит даже от малейшей тёпленькой воды, Ксено смывает с друга всю дорожную грязь, отдельно точными и аккуратными движениями вылавливая мусор из чужих волос. На очевидно поплывшую физиономию Снайдера он стоически не обращает внимание, и без всякого стеснения, словно мать моет своего ребёнка, оттирает грязные отметины с его шеи, плеч и рук. Под пальцами проносятся сплетения мышц, непроизвольно расслабляющихся после его манипуляций. Лицо у Стэна такое одухотворённое, что ещё чуть-чуть и он либо по-кошачьи замурчит, либо начнёт читать поэму Беовульф. Потом на тонкие пальцы Ксено патокой ползёт шампунь и вот уже он ворошит патлы своего друга с невероятным усердием, явно сдерживаясь, чтобы не вырвать тому целый клок. Пахнет чем-то ягодным, Ксено понимает, что схватил шампунь отца и теперь ему однозначно звездец. Так ещё и от Стэна будет вонять этим приторным запахом его старпёра. Уингфилд чертыхается во всех возможных ему метафорах, поминая от Аристотеля до Менделеева, пока доверенный ему кусок одурелого сознания ржёт.       Пытка заканчивается когда в чистенького и довольного Снайдера летит полотенце, мокрая шторка разъезжается обратно по всему периметру, закрывая обзор, а Ксено начинает наконец-то избавляться от облипших рубашки, штанов, носков и галстука. Он не скупой и рационалист, а потому всё летит не в корзину для белья, а в помойку. Под аккомпонемент равномерного дыхания Стэна и стекающих капель, он избавляется от боксёров и вновь поворачивает ручку душа, надеясь теперь самому уничтожить этот противный слой грязи, сковывающий кожу неприятным тянущим чувством. Не мешкая, он льёт прямо на себя, мимо ванны – к их счастью, она оборудована так, что все излишки воды скапливаются в немного проседающем углу и пропадают в канализации, – наслаждаясь обволакивающим теплом, расслабляющем мышцы. Кайфуя так с полминутки, Ксено совершенно не замечает, как розовые фламинго двигаются в сторонку, давая чужим глазам простор для наблюдения.       – А я удивлён, что все красотки и красавчики пропускают тебя мимо себя, – как гром среди ясного неба слышится голос Стэнли, и Ксено требуется немалая выдержка, чтобы, во-первых, не подскользнуться и не упасть, сломав себе при этом спину, и во-вторых, чтобы не придушить его прямо сейчас.       – Заткнись, – выдыхает он, считая до десяти. Однако, неожиданно для себя, Уингфилд расслабляется и безмолвно разрешает рассматривать себя подробнее. Вот лично его особая красота других людей привлекает только в биологическом плане, ну, может, в случае Стэна, ещё и в эстетическом, так что и чужих взглядов он не боится. Особенно от этой вредной задницы.       – Нет, я серьёзно. Ты...       Остаток его, безусловно, несвязной и надуманной речи Ксено решил пропустить и направил струи себе в лицо, дабы вода затекла в уши, и не осталось ничего, кроме её шумного волнения.       Когда с банными процедурами было покончено, кряхтя как настоящий дед Стэн выбирался из ванны, чудом не ударившись, не опрокинув что-нибудь и даже не поскользнувшись ни единого раза. Для человека в котором больше, чем два промилле, то есть проявление воистину кошачей грации. Ксено усаживает его на небольшой кипенно-белый стульчик, а сам, обернув низ в полотенце, присаживается на бортик. Он оказывается чуть выше, однако сидя вплотную очень ловко получается обрабатывать раны. Аптечку, как и любой нормальный человек, семья Уингфилдов хранила не в ванной, оттого и Ксено пришлось бегать из ванны на кухню и кладовку, по частям разыскивая бинты, перекись водорода, пластыри и мази. И всё это добро удобно пристроилось на раковине, пока парень, хмуря брови, проводил манипуляции со своей рассечённой скулой и разбитыми губами друга. Стэнли, в свою очередь, стоически терпел химические реакции, протекающие в его открытых ранках, тем более такая шоковая терапия помогла ему слегка выветрить алкоголь из мозгов, что было весьма кстати. Переходя на тело, где было полным-полно синяков, ушибов и довольно больших царапин, Ксено недовольно цыкнул. Подушечки его пальцев слегка прокатились по всё ещё кровоточащей ране посреди груди – наверняка получена, когда Стэнли вообразил себя санками и решил поскользить по асфальту. Бинтов пришлось накладывать довольно много и к концу пальцы уже немного покалывало от шершавой фактуры ткани.       – Повезло, что ничего не надо зашивать, – вынес свой вердикт Ксено, затягивая очередной узел.       – А ты смог бы? – лениво подняв бровь, спросил Стэн.       – О, поверь, друг мой, смог бы. Желаешь проверить лично? – дьявольская улыбка заставила заткнуться и продолжить рассеяно изучать плитку под пальцами. Тело ломило теперь здоровой болью восстанавливающегося организма, но вот на душе почему-то скреблись и царапались кошки. Скинуть с себя это марево никак не получалось, и в надежде помотав головой, надеясь отогнать занозу, что сидела у него где-то посредине ребёр, не удержав тяжести головы, он ткнулся в так удачно подставленное чужое плечо. Ноздри обожигает ароматом геля, а язык, скрученный до этого в вяжущую трубочку, ощущет наконец свободу.       – Слушай... Те придурки, ну, которых я отмудохал, – с лёгкой усмешкой бормочет Стэн, и холодные капли прокладывают маленькие скользкие дорожки по плечу и спине Ксено. Он аккуратно вплетает пальцы в мокрые волосы Снайдера, и одним движением зачёсывает их назад, вырисовывая борозды на макушке. – Тебе точно такие хуесосы не раз в жизни ещё встретятся. Жаль, конечно, это признавать, но это правда. Подонков и в науке жопой жуй.       Ксено очень захотелось усмехнуться, однако свинцовая голова друга, давя на плечо, парализовала будто всё тело. Он мог только дышать, слушиваясь в заплетающуюся речь.       – Так вот, – голос Стэнли был странным. Всё это время он чудил и нёс какую-то охинею, сильнее чем обычно распускал руки и глядел на друга подёрнутым дымкой и коньяком эннадцатого года взглядом. Но сейчас, в этой упрелой небольшой ванной комнате, по стенам и запотевшему стеклу которой наперегонки бежали капли кондесата, в летающем аромате ванили и ягодного шампуня, Стэнли, словно функционируя неперекор законам физики протрезвел, и говорил сквозь просветлённое сознание с самыми серьёзными нотками решительной стали. Может, это была уже конечная стадия опьянения? Ксено этим никогда не интересовался, но фактически целующие его плечо губы Снайдера, полушёпотом доносящие до него какие-то важно-путанные мысли, продолжали: – Я хочу.. – он ещё раз собрался с мыслями, – Хочу, чтобы я всегда смог тебя защищать.       И это... всё?       – Ты только не смейся, хах, я будто тебе уже кучу раз об этом говорил, но я действительно не хочу оставлять тебя без защиты. Ты же слабый и тощий, как палка. Дунешь – развалишься.       – Ну спасибо, – выдавил наконец из себя Ксено. В голове, казалось, помутилось от смешавшихся ядерных ароматов бытовой химии, дорогого алкоголя и едкого запаха сигарет, уже теперь впитавшегося в кожу Стэнли.       – Это правда. Но... – он вновь помедлил, а потом резко притянул всего Уингфиллда к себе, прижавшись кожа к коже, и бинты к бинтам. – Ты, похоже, моё самое драгоценное существо. Моё неземное сокровище. И кем я буду, если пока буду драить унитазы зубной щёткой в армии, тебя уведут, а?       Он соизволил всё-таки поднять голову. Кривая улыбка на покрасневших от багровых рубцов губах клевала прямо в сердце, и в его зелёных-карих глазах отражалась вся тоска мира. Ксено захотелось вылить всю эту зелень в пробирку и закинуть в центрифугу, чтобы определить процентное соотношение алкоголя и искренности. Стэнли не врёт, это исключительно ясно.       – Никто меня не уведёт, – слегка подёрнул плечами он, на миг отрывая взгляд от прилипчивого малахита.       – Уведёт, – непробиваемо стоял на своём Снайдер. – Ты же мистер-великие-мозги-на-этой-планете. Такого в два счёта захомутают.       – Стэнл...       – Нет, ты послушай!! – внезапный всплеск эмоций. Ксено о таком слышал, но студёного чувства страха не было и в помине. Это просто старый добрый Стэн надрался вусмерть и пытется ему что-то доказать. – Знаешь, почему в детстве я таскался за тобой? Знаешь, почему я убивал с тобой всё время? Знаешь, почему я без сомнений посылал в задницу абсолютно всех девушек и парней, подкатывающих ко мне яйца?! Да потому что ты – невыносимый кретин! Я вечно хочу быть рядом с тобой, понимаешь?! Каждый грёбаный день просыпаться от твоего идиотского будильника с музыкой из Звёздных войн, видеть твой огромный лобешник, говорить "Доброе утро" как во всех этих дешёвых сериальчиках по телеку и целовать тебя в него же! Херачь свой синтез частот, или строй ракету, улетай хоть на Марс хоть на Альфа-Центавру, но... Только со мной.       Стэнли молчал, Ксено и подавно. Язык отсох и кислород закончился ещё на первый словах "моё сокровище..". Ксено не мог ничего придумать. И ощущать девственную пустоту в голове представлялось невыносимым, как только люди с ней живут? Снайдер смотрел на него отчаянно, с постепенно потухающим взглядом, а Ксено молчал. Наверное, потому что сказать ему хотелось слишком много всего.       – Ты... – начал он, почувствовав как сбитые пальцы Стэнли вцепились в его запястья, и по ним потекла горячая кровь. – Несёшь какую-то чушь.       Снайдер мгновенно усмехнулся, волосы его вновь опустились на лицо песочными волнами. Оказалось, лезвие по сердцу проходит не так уж и больно.       – Ты.. Да с чего ты вообще взял, что меня надо защищать?! – теперь взорвался Ксено. – Говоришь так, будто я забитый младшеклассник-сирота! Если тебе так уж приспичило таскаться со мной всю жизнь, то пожалуйста. Кто сказал, что ты мне не нужен? Эти ошибки перенотального периода тебе все мозги вытрясли, да? Ну ничего, я тебе их обратно вставлю, будешь знать как надираться вхлам!       Вообще-то, Ксено мог ругаться гораздо-гораздо дольше и лексически разнообразнее, чем его нерадивый друг в любых состояниях. Причём смачно, вероятно, это вытекло из любви учёных затирать до дыр одну и ту же тему, пока ответ не покажется сквозь толщу загадок, однако у Стэна не было никакого желания его выслушивать. Он окончательно запутался, потерялся, и обмяк в своих мыслях. Он и не заметил, как с волос снова закапало.       "Когда это вода из-под крана стала солёной на вкус?"       Ксено остановился посреди слова "невероятно" и перевёл взгляд на Стэна. Его красивое лицо, во всех начертаниях прекрасное и выверенное, будто по золотому сечению, с дорожками алмазных слёз казалось таким же прекрасным и достойным музея античных скульптур. На него тянуло любоваться вечно. Его можно было бы назвать элегантным, если бы... Если бы он улыбался с той самой хитринкой, в изысканных пальцах держал ещё незаконную для него сигарету, а причиной его слёз был бы не Ксено.       – Хей, ты чего? – ему внезапно стало холодно. Мокрая плитка обожгла пятки, а в голову вдарило осознание – как только Стэнли выпустил его из своих рук стало промозгло до жути.       – Что я? – он будто бы до сих пор не осознал, что по стянувшейся от жёсткой воды коже, вновь полилась жидкость. Только не с превратившихся в нелепую солому волос, а из его прекрасных острых глаз.       – Зачем плачешь?       – Я не... – Стэн в недоумении поднёс руку к щеке, поймал каплю на указательный палец, и слизнул её кончиком языка.       – Стэн... – Ксено долго смотрел на него, а потом с силой зажмурил глаза. Так называемые "искры" полетели под его судорожно сжимающимися веками, и он выдохнул весь склизкий комок злости, обиды и непонимания. – Прости меня. Я не совсем понимаю, что происходит, и почему это происходит именно сейчас, однако из всей твоей речи я понял лишь одно.       Стэн дёрнулся, но остался сидеть на своём месте.       – Нет, даже две вещи, – Ксено метнул усталый чёрный взгляд на него, да так и остался тонуть в летней зелени обрамлённой сверкающем инеем. – Первое: мы оба полнейшие идиоты, как бы мне не было тяжело это признавать. Второе: нам следует расписаться в брачном договоре без права рассторжения как можно скорее.       Вообще-то, шутки ему никогда не удавались. Наверное поэтому, в случае когда их обычно ловили за хвост, миссия отмазываться и отпираться возлагалась на плечи Стэна, а Ксено просто стоял сзади и делал наиневиннейший вид на всей этой планете, будто не они подорвали кабинет химии, пытаясь выпарить азотистоводородную кислоту. Но лицо Стэна недвижимо застыло; было видно как его уставший мозг пытается изо всех последних оставшихся у него сил обработать информацию. А Ксено просто рухнул рядом с ним, и в глазах у него тоже противно защипал нитрат натрия. Сначала, в остывающей ванной комнате раздался глухой смех, а потом Уингфилд вновь уткнулся лицом в шею своему сокровищу.       С щёк его полетели рваные капли, некоторые забрались в нос и в рот. Грудная клетка тёрлась о шершавый бинт при каждом тонувшем где-то в альвеолах легких рыданиях. Ксено почувствовал как в грудной клетке нагруженная гранитом повозка слетает с обрыва, а Стэнли – любимый и не поймёшь то ли отчаянный, то ли счастливый, – ревёт у него на плече, словно эхом повторяя его всхлипы. Пачкаясь в последних шматках неосевшей пены и по каплям стекающей из пальцев крови, Снайдер содрогался, без стыда открывая душу нараспашку. Да так, что стальные массивные двери хлопнули и, казалось, задели Ксено прямо по аорте. От смешавшейся слюны и слёз захотелось кашлять, да чужие руки сжимали его так сильно, что ничего другого и не оставалось. И всё-таки он держался, по миллилитру выпивая застоявшийся воздух, глуша Стэна в объятьях. Ему так хотелось, чтобы он подключился к его фронтальной коре и считал все чувства, всю ту неописуемую вьюгу, насилующую его нейроны с невероятной скоростью. Хотелось, чтобы Снайдер умел читать мысли, или хотя бы понял, всё то, чего не мог сейчас облечь хоть в какие-то адекватные формы Ксено.       – Ну и чего мы сидим тут, и рыдаем, как две побитые собаки, – сквозь всхлип Стэнли медленно, словно сила трения внезапно стала для него непреодолимой, провёл рукой по спине учёного, пропечатывая на подушечках пальцев все выпирающие позвонки.       – А мы кто, по-твоему? – усмехнувшись, Ксено сжал губы, давая команду своему рациональному мозгу прийти наконец в себя, и перестать выбрасывать гормоны львиными дозами.       – Я тебя люблю, – внезапно выдал Стэнли, будто не услышав ответа. Сорвавшиеся с разбитых губ слова, затычкой злополучной ванны вырвали с корнем все душевные терзания. Теперь, порядком нарыдавшись, поклонило спать, даже если слёзы так и продолжали скатываться по наклонной вниз.       – Неплохо выпускной прошёл, – в какой-то пустой самоиронии покачал головой Ксено. Одеревенелое тело начинало тяжелеть, как губка наливаясь водой, и он оставил первый свой неосознанный поцелуй за ухом у Стэнли, где золотые короткие волосы забавно топорщились, напоминая сухое ароматное сено. – Я тоже тебя люблю.       В ту ночь вечные демоны не беспокоили ни Ксено, ни Стэнли.