you knew it still hurts underneath my scars

      На улице темно и льёт как из ведра, поэтому Цукишима не сразу замечает тело в подворотне, но, когда замечает, уже не может отвести взгляда.       Тело хрупкое и худое, совсем не такое, к чему мужчина привык. Руки у него длинные, тонкие и такие костлявые, что, кажется, стоит один раз наступить, и хруст будет слышен даже сквозь музыку в наушниках. Пальцы тоже необычайно длинные, ногти покрыты потрескавшимся черным лаком, и Кею совсем не сложно поверить, что они частенько берут в руки смычок или кисточку, бегают быстро и ловко, умело и уверенно, будто бы совсем не живые, не человеческие. На некоторых из них тонкие кольца, а на других, кровавые следы, будто бы украшения снимали быстро, нагло, без толики аккуратности или нежности, будто бы спешили куда-то, а костяшки измазаны в крови, по ним стекают ярко-бардовые, почти что пунцовые капли, словно краска или насыщенный томатный соус. Местами жидкость запеклась, образуя тонкую корочку, а в других частях – продолжает течь, словно обволакивая собою тело, пытаясь залечить раны, порванную кожу, мясо, вылезающее на мокрый асфальт ошмётками.       В тусклом свете фонаря, касавшегося тела очень неуверенно, то ли пугаясь жуткой картины, то ли боясь прикоснуться лишний раз, причинить боль, ноги незнакомца выглядят не лучше – коленки разодраны в кровь, лодыжки перебиты, натерты, будто бы кто-то леску взял и связал их, слишком туго, слишком грубо. На голых ногах видны следы чьих-то прикосновений, отражающиеся не столько в застывших красных каплях на царапинах, сколько в синяках и первых гематомах. На бледной коже они выражены слишком сильно, будто бы кто-то стремился оставить на этом мраморе свои грязные следы: оттенки переливаются с темно-синего, прямо как бушующий в шторм океан, к фиолетовому, некрасивому, грязному, перемешанному с коричневым, и в конце ударяются в серый, словно накрывшие сегодня город тучи, грозовые и жуткие, изредка освещающие тело вспышками молний.       Но даже сейчас Цукишима может уверенно утверждать, ноги незнакомца – прекрасны. Они длинны, красивы, изумительно хорошо сложены, аккуратны и прежде, без сомнений, старательно оберегались его владельцем. Лодыжки тонкие, прямо как запястья, словно хрустальные, словно даже легкое дуновение ветерка может подкосить их идеальность. Бедра, обтянутые мокрыми шортами, совсем не подходящими под такую погоду, округлые, и даже их острая костлявость не может скрыть того факта, что прикосновение к ним не будет болезненно, оно будет – благословением. Цукишима уверен, что это ноги не обычного человека, который привык только ходить на этих двух произведениях искусства, незнакомец – живёт ими. Может, он танцор, потому что эти лодыжки, эти ступни, эти икры и бёдра – они могли бы с лёгкостью перемещаться по сцене, не касаться кончиками пальцев в пуантах земли, а в буквальном смысле парить над ней, так же просто управляя своим телом, как ветер разносит семена цветов по лугу, как он подхватывает осенние листья и кружит их в лесу и парке, как прямо сейчас уверенно роняет миллион крошечных капель на разбитое тело.       Незнакомец лежит на животе, и когда Кей делает неуверенный шаг вперёд, ступая внутрь подворотни, прячась за тенями зданий, он чувствует, что делает что-то, чего уже не изменить, не переделать, будто бы в старом ужастике 70-ых оказывается, и прямо сейчас двери за ним захлопнутся. Но этого не происходит, только ветер перестаёт бить в острые скулы, и парень напротив легко вздрагивает, почти незаметно, но сил его не хватит даже на то, чтобы испуганно вдохнуть, что уж говорить о коротком взгляде на человека, нашедшего его среди ночи в подворотне.       И поэтому Цукишима делает ещё один шаг вперёд.       Зонт его изгибается под властью неумолимой стихии Фудзина* и эгоистичным желанием Райдзина пролить сегодня на город своё горе. Но Кей не обращает на это внимания, как и не обращает внимания на то, что его новые лакированные туфли оказываются прямо в грязной луже, что медленно наполняется чужой кровью, потому что тело напротив него сейчас оказывается в его полном распоряжении. И блондин не может отвести глаз, пожирает ими незнакомца жадно и непристойно, будто бы тот – оазис, а он уже много дней бродил по бесплодной и пустой пустыне Сахары. А всё потому, что одежда промокла и с каждой секундой всё больше облегала хрупкое, стеклянное тело: сильная спина, острые плечи, тонкие ребра, неестественно изогнутые позвонки, когда-то, очевидно, изъятые у него крылья – выпирающие лопатки.       И Цукишима готов поклясться прямо сейчас, что существо перед ним – вовсе не человек. Он гораздо больше похож на Хари-Онаго*, гуляющую по улочкам Японии в поисках своей жертвы. Он попросту уверен, что вся эта беззащитность и хрупкость, что манит собою, завораживает, заставляет руку невольно тянуться к мокрой, податливой коже – лишь напускное, что такая красота и сказочность – не могут быть реальны. Всё происходящее сейчас либо сон, либо ловушка, в которую, почему-то, тем не менее, хочется угодить.       Прямо сейчас Цукишима уверен, незнакомец перед ним гораздо больше похож на Ками*, чем все те картинки, красовавшиеся в его старых учебниках по мифологии, потому что такое слово как «божество» является точным его описанием, а «возвышенность» или «просвещение» − именно то, что Кей ощущает, смотря на хрупкую фигуру, протягивая руку к хрустальной коже, вдыхая аромат лугов и речки, перемешанный с кровью и болью. И появляется чёткое понимание, почему эта толика чего-то такого прекрасного оказалась именно здесь, сейчас – незнакомец пришёл с дождём, он пришёл с грозой и бурей, пришёл вместе с грохотом неба, с серостью ночи, со страхом смерти.       Он пришёл по приказу Фудзина и Райдзина, по их воле, вместе с ними.       Он пришёл предупредить или, наоборот, утащить за собой.       Но Кея это не пугает. От мысли об этом лишь ненадолго перехватывает дыхание, как в детстве, когда вот-вот получишь подарок, о котором мечтал. Не то, чтобы Цукишима всегда мечтал быть утащенным в логово мифологического монстра, но встретиться с ним… Этого чувства просто не объяснить! Будто бы и впрямь сумел прикоснуться к божеству, будто бы ощутил весь свет и всю тьму этого мира разом, будто бы все четыре стихии забурлили в нём одновременно: тело из камня, в груди − огонь, в голове – ветер, а по венам бежит не кровь, а самый солёный океан этого мира. И назад не ступишь, даже не посмотришь, даже не подумаешь об этом.       Цукишима никогда не ощущал ничего подобного. Он видел красивых людей, но это… просто не может быть реальным, не может быть настоящим, больше похоже на игру разума. Кей знает историю: в Греции верят в нимф, в Америке – в ангелов, но ничто из этого не может даже приблизительно сравниться с тем, что он чувствует сейчас. Будто бы этот человек, не делая ровным счётом ничего, смог дотронуться до его души, сразу запасть в сердце, минуя все те препятствия, с которыми прежде сталкивался любой другой. Попадает прямо в точку, прямо в цель, сразу и без промедлений.       И Кей боится, это подсказывает ему собственное сердце, бьющееся так быстро, так дико, страстно и взволнованно, будто бы уже недостаточно необычного произошло сегодня, будто бы дальше будет только больше, хуже и диковатее. Но остановиться Цукишима не может, думать тоже, как и видеть что-либо, помимо разбитой, но такой волшебной фигуры перед собой.       Когда он присаживается, зонт его накрывает и какую-то часть испуганной фигуры незнакомца, скрывает от холодного осеннего ливня, и тот вздрагивает, пытается что-то сделать, но не может, а когда Кей протягивает ладонь и одними кончиками пальцев откидывает длинные пряди в сторону, сердце не просто пропускает удар, а в буквальном смысле останавливается. Цукишима не знает, как он продолжает ещё жить, но, кажется, в этом тоже виновата божественная сущность незнакомца.       Кей не знает, как это объяснить, но он почему-то совсем не удивляется, когда видит лицо настолько прекрасное, что в пору бы его тут же заключить в камень, запечатлеть, оставить что-то стоящее потомкам, и всё же где-то внутри, кажется, всё тело сразу сворачивается в тугой узел, не давая дышать. Щеки пухлые, розово-персиковые, покрытые россыпью тысячи веснушек − настоящими солнечными благословениями, касаниями и поцелуями самой Аматэрасу*. Брови тонкие, скул почти невидно, подбородок гладкий и нежный, словно детский, а губы тонкие и упругие, словно стебельки лилий речных, словно сам он вышел из озера только что, а сюда забрёл по случайности, ведь места ему здесь точно нет, не в этом мире, не в этой Вселенной.       Цукишима произносит беззвучно, почти не шевеля губами: «Что с Вами? Вам нужна помощь?» и звук этот, кажется, теряется в каплях дождя, неустанно летящих с неба, в шуме проезжающих мимо машин, в стуке каблуков прохожих, в собственном нервном дыхании. Кей уверен, что незнакомец его не услышал, но дальше происходит то, что заранее предопределяет всю будущую ночь.       Незнакомец открывает глаза.       И пусть щелка совсем маленькая, но Цукишима видит в них сразу всё. Он видит бескрайние пески Сахары. Он видит ледяное одиночество Антарктиды. Он видит секреты Майя. Он видит торжество человечества в пирамидах Хеопса. Он видит всю Китайскую стену разом. Он видит даже то, что не должен видеть – затонувшие улочки Атлантиды, дно Марианской впадины, новые созвездия на небе, пустоту на Луне и Млечный путь. Цукишима видит дом, его просторы и границы, его поля, горы, дома и комнату, где провёл детство. Он видит что-то родное, что-то упрямо засевшее у него в груди, что-то пахнущее и любовью, и нежностью, хотя до селе он был абсолютно уверен, что чувства не могут пахнуть. Но вот он здесь, смотрит в чужие глаза, и понимает, что чувства можно потрогать, что на ощупь они как бархатная кожа в грязи и ссадинах; что их можно понюхать и пахнуть они будут морем, белым шоколадом, сосновым лесом, чернилами вперемешку с кровью, железом, дождём и мусором, в котором расположилось тело; а звучать они будут как сбившееся, испуганное, нервное дыхание незнакомца, перебиваемое лишь редкими, почти беззвучными содроганиями в рыданиях.       И в этот момент Кей принимает решение, которое не должен принимать.       Он знает, что должен бы позвонить в полицию и в больницу, сообщить о «найдёныше», поискать его документы или хотя бы кошелёк. Он должен позвать на помощь. Но вместо этого Цукишима кидает свой старый зонтик в сторону, снимает бежевое пальто и кутает в него грязное, слабое тело, а потом берёт на руки и несёт к себе домой.       Потому что квартира – недалеко.       Потому что отпустить его, разделить его с кем-то другим – не представляется возможным.       Кей не знает, что им движет. Нет такого Ёкая* во всем японском фольклоре, который смог бы объяснить его порыв, его желание в буквальном смысле украсть незнакомца с улицы, что так устал, так разбит и замёрз, что не только не может сопротивляться, но даже глаза открыть не в силах. Одна его рука свисает вниз, и волосы падают так, что открывают всё лицо сразу. Только в свете фонарей Цукишима понимает, что локоны не черные и не коричневые, они тёмно-зелёные, словно лес, словно мох на деревьях, словно трава поздней осенью, словно старые изумруды в шкатулке его матери.       Проходящие мимо люди хихикают и ободряюще кивают, думают, он заботится о своём перепившем друге, но это не так, ведь Кей даже не знает имени этого парня. Они не представляют, какое страшное преступление блондин сейчас совершает, и, если честно, он тоже не представляет, но ногами продолжает перебирать всё быстрее, пока буквально не бежит, прижимая тело в руках всё сильнее к себе, чтобы быстрый темп не нарушил сна, тонущего в боли. Незнакомец легкий, и это неудивительно, но каждый раз, прижимая его ближе к себе, Цукишиме кажется, что парень становится всё меньше и меньше, медленно исчезает, теряется в холодном воздухе и каплях дождя, будто растворяется, как сахар.       За этот вечер уже произошло слишком много ненормального, но самое странное в этом всём по-прежнему остаётся тот факт, что Кей по-настоящему боится такой возможности. Боится, что прекрасный незнакомец может просто исчезнуть, а потому, поднявшись на третий этаж своего дома, встав перед дверью квартиры, первое время он мешкает, не решается опустить тело на пол, чтобы достать ключи. Цукишима тоже промок, его зонт так и остался валяться в той подворотне, дорогу к которой мужчина уже никогда в своей жизни не забудет. По его лицу стекают капли, но он только взмахивает головой, чтобы вода не падала на веснушчатые щеки, когда он исправно, буквально каждые пять секунд, кидает взгляд вниз, на то ли умиротворённое, то ли измученное лицо.       Как можно совмещать в себе такие две противоречивые эмоции? Как можно быть таким разным, но таким логичным, складным? Как можно быть таким далёким, будто бы из другой галактики, другой жизни, и при этом до боли, до одури знакомым, настолько родным, что всё тело неприятно вздрагивает, что все мышцы напрягаются при одной только мысли, что с ним что-то не так? И, что гораздо важнее, как можно вызывать такие эмоции, не говоря ни слова, не посмотрев толком ни разу, не прикоснувшись самостоятельно?       Кей не знает.       Он вообще мало, что сегодня понимает. Забавно, ведь он всегда считал себя умным, всегда больше всех знал, оценки хорошие получал, даже в классе для одарённых учился, а теперь… что же произошло со всеми его знаниями? С каких это пор он и растерян, и смущён, и потерян, кажется, даже больше, чем пострадавший незнакомец в его руках? И с каких это пор он ощущает жар внутри себя, горечь во рту, покалывание на кончиках пальцев, ватность в ногах? С каких пор он так счастлив, так возбуждён, так взволнован и взбудоражен?       Кей не знает.       И отвечать на эти вопросы даже не пытается, только аккуратно опускает завёрнутого в своё пальто парня на пол, достаёт из кармана ключи и быстро открывает дверь. Цукишима даже не включает свет поначалу, потому что боится выпустить другого парня из виду хоть на секунду, на одну её долю. Заносит незнакомца внутрь, аккуратно сажает на пуфик в прихожей и, только плотно закрыв дверь, убедившись, что никто не зайдёт, не украдёт его у Кея, проходит внутрь, включает везде свет.       Блондин садится на ноги прямо перед парнем, даже не задумываясь о своих новых брюках, и пару секунд осматривает лицо. Похоже, конопатый и впрямь уснул, похоже, его голова не способна выносить нечто подобное сейчас, но это почему-то только радует Кея. Он долго всматривается в лицо при свете ламп, ведь теперь, кажется, видит больше, словно ему целый новый свет открылся, стоило только чуть-чуть сменить угол обзора. Бровь у парня разбита, тонкая красная струйка бежит вниз по скуле, огибает её, проходясь по аккуратной челюсти и проскальзывает вниз, по шее, прямо под одежду. Щеки красные, на них виднеются дорожки от слёз, перемешанные с кровью так, что создаётся впечатление, будто бы незнакомец плакал кровью. На лбу виднеется лёгкая испарина, кажется, у него температура.       Цукишима протягивает холодную руку и прикасается тыльной стороной ладони ко лбу. Он горит, буквально пылает, хотя руки незнакомца по меньшей мере ледяные. Кей переплетает пальцы с чужими, разбитыми и слегка припухшими от холода, будто бы пытается согреть его, но это всё лишь предлог, не больше, ведь его собственные руки не более тёплые, ведь он сам шёл в одной рубашке, на которой, к слову, остались разводы крови. Другой рукой проходится по лицу почти невесомо, так, чтобы и боли не причинить, и касания его остались незамеченными, не нарушающими беспокойный сон. Цукишима касается скулы, касается лба и разбитой брови, касается подбородка и закрытых век, а потом пальцы останавливаются всего в сантиметре от губ… они приоткрыты, за ними виднеется рот, кроткий ряд неровных зубов и припухший язык, а кожа потрескавшаяся, с кровоподтёками, но всё равно такая, что к ней хочется прикоснуться.       И всё же Кей не делает этого. Он лишь аккуратно, очень бережно высвобождает чужое тело из тисков собственного пальто, откидывает его куда-то в сторону, и вновь окидывает парня быстрым взглядом. Рубашка с лейблом какой-то старой рок-группы порвана, открывает половину костлявого плеча, тоже усеянного веснушками прямо, как и щеки, левый бок, испоганенный очередным синяком, и добрую половину груди. Короткие шорты спадают с бёдер, от чего эта часть кожи оказывается так близко, что приходится тяжело сглотнуть, сдерживая себя и свои порывы.       Цукишима проходится большой ладонью по ноге и останавливается в сантиметре от порезов на лодыжках. Они кровоточат, а ещё слегка испачкались. Необходимо обработать царапины, как и всё тело конопатого, как можно скорее, но для этого необходимо освободить его от обуви. Кей очень бережно приподнимает ногу незнакомца и ставит её себе прямо на колено, а когда тянет шнурки старых, потрепанных кед, слышит стон боли. Он испуганно поднимает глаза и вновь встречается с песочного цвета глазами, только в этот раз там нет прежней пелены, они смотрят почти осознанно, но также бессильно, будто бы умоляют не прикасаться к нему. И Цукишима покорно отдёргивает руку, кладёт её на голое, разбитое колено и тихо-тихо шепчет:       — Я не сделаю больно. Обещаю.       Парень ничего не отвечает, но лишь потому, что не может. Кей возвращается к слабым ногам, чувствуя на себе почти бессознательный взгляд. Он знает, конопатый скорее всего задаётся вопросом, где он и что с ним собираются делать, боится ответов, ещё больше боится, что не сможет ничего сделать. И, к сожалению, Цукишима не презирает эти мысли, потому что знает, мог бы сделать то, о чем подумал парень, но не станет, и сам, если честно, не знает почему.       Он быстро заканчивает с обувью, откладывая её в сторону со всей аккуратностью и бережностью, совсем не так, как поступил с собственным пальто. А потом прежде, чем снять оставшуюся одежду, Кей обыскивает незнакомца, пытаясь найти хоть что-то, хоть какую-то маленькую зацепку, кем тот мог бы быть. Но нет ничего. Ни кошелька, ни документов, ни водительских прав, ни визитки, ни телефона, ни даже ключей. Незнакомец так и остаётся безымянным гостем в его доме, как, наверное, и должно быть, но ощущается это странно, и в то же время завораживает, словно какая-то волшебная тайна, детская простейшая загадка, кроссворд или паззл.       Цукишима не медлит, потому что, в конце концов, есть вещи гораздо важнее имени конопатого сейчас. Например, его здоровье. Кей стягивает футболку с покорного тела, долго на неё смотрит, думая, что же делать, а потом кидает прямо в мусорку рядом. Вряд ли парень когда-нибудь захочет надеть её вновь. С шортами приходится повозиться, но вскоре и они тоже летят на пол. Блондину приходится стиснуть зубы до боли, прикусить щеку так, что привкус железа ощущается на языке, и только после этого взять хрупкое тело на руки. Это оказывается сложнее, чем в первый раз, потому что теперь каждый синяк, каждая царапина, каждый ушиб и гематома видны, от того прикасаться, не причинив боль, морально сложнее. В голове невольно возникает мысль, что от одного неловкого, неаккуратного прикосновения другому парню станет больно, а делать больно – это единственное, чего Кей сейчас не хочет.       Незнакомец дрожит всем телом и, когда Цукишима прижимает его к себе, невольно пищит, хватаясь за шею. Кажется, его руки пытаются сжать кожу блондина, но ничего не выходит – он слишком слаб сейчас, и Кей вздыхает.       — Успокойся уже, я же сказал, что не сделаю больно.       Блондин несёт незнакомца в ванную, и этот путь, – такой простой и знакомый, о котором он не задумывался вот уже пару долгих лет, – кажется ему сложнее, чем когда-либо. И вовсе не потому, что тело на руках тяжёлое или Кей хоть сколько-то волнуется. На самом деле, подобранная им бродяжка пугающе худая и совсем неестественно лёгкая, и ситуация, несмотря на всю свою необычность, кажется до боли родной и знакомой. Словно Цукишима уже долгие-долгие годы знает конопатую голову у себя на руках. Словно это самая обычная среда, в которую его друг детства (а, может, и кто-то гораздо больший) опять напился с друзьями в баре, или решил утопить горе в алкоголе после неудачного теста в университете, или, возможно, они поссорились, и такой знакомый незнакомец просто сбежал, дабы забыть о боли ненадолго. Всё происходящее ощущается так, словно где-то в углу его шкафа уже давно лежит парочка винтажных футболок с лейблами старых рок-групп, словно шкафчик на кухне забит ненавистными сладостями, которые очень любит этот татуированный парень, в комоде у выхода лежит целая шкатулка украшений для пирсинга, а в ванной стоит баночка жасминового шампуня. И в прихожей валяется чужая коллекция грязных кед, которую Кей просил, буквально умолял не разбрасывать у двери.       Но всё совсем не так.       Цукишима не знает этого парня, и спокойствие его, пусть и естественное, всё же ненормальное. А путь к двери своей ванной, во время которого он про себя шепчет, – «вперёд, повернуть налево, встать у двери, неуклюже щелкнуть выключателем, при этом не уронив свою драгоценную ношу, толкнуть дверь, не задеть ступеньку, обогнуть умывальник, поправить ногой вечно гуляющий ковёр, посадить незнакомца на край ванной», − всё это в себе имеет гораздо менее прозаичные порывы. Кей отчаянно пытается держать себя в руках, потому что жар чужого тела, дыхание на плече, запах крови и жасмина, волосы, щекочущие кожу – всё это заставляет тело пылать, живот сворачиваться в тугой узел, колени дрожать, губы пересыхать, а штаны становиться опасно тесными.       Цукишима не хочет об этом думать. Он и не думает, старательно занимает свои мысли всем, чем угодно, другим – аккуратно придерживает незнакомца за плечи, рыскает глазами по помещению, пытаясь найти аптечку, скидывает абсолютно ненужное количество ванных принадлежностей на пол, злится и бубнит себе под нос проклятья, ненавидя себя и своё решение переместить все лекарства на кухню – только его собственное тело действует само по себе. Ему совершенно не важно, что Кей даже не смотрит на бродяжку, неважно и то, что мужчина лишь придерживает пострадавшего за плечи и вовсе уж не прижимает его к себе целиком. Тело его уже почувствовало чужой жар, уже видело россыпь веснушек по всей коже, уже подметило худые руки и почти бессознательное состояние, при которым с человеком можно делать всё, что душе захочется, любые фантазии в жизнь претворить, любое своё, даже самое грязное, желание удовлетворить.       Его тело уже знает, чего хочет, и Цукишима ненавидит себя за то, что где-то на задворках своего разума, где-то за кучей бравад и громких речей, за холодным безразличием и напускной сдержанностью, он знает – он хочет этого каждой клеточкой своего тела, каждым живым нейроном, каждой нежеланной, но честной мыслью. Этого хочет не только его тело, этого хочет сам Кей.       Но он не станет этого делать. Нет, не станет, как бы тесно ему сейчас ни было в штанах и как бы сильно губы ни пришлось кусать. Он не станет этого делать не потому, что он хороший человек, и не потому, что никогда бы так не поступил. Поступил бы, наверное, но не с этим парнем. Почему? Кей не знает. Просто с конопатым это ощущается… не так.       Цукишима усаживает незнакомца поровнее, бубня что-то про «подожди меня здесь», делает всего один шаг в сторону, намереваясь включить воду в ванной, но тут же краем глаза замечает, как гость начинает неконтролируемо падать. Блондин подхватывает его буквально в последний момент, сам не зная, как ему это удалось. Лицо конопатого утыкается ему прямо в плечо, и на секунду Кей перестаёт дышать. Потеряшка горячий, у него точно жар, волосы мокрые, а руки холодные, и этот контраст сбивает с толку. А ещё с толку сбивает чужая кожа, гладкая, нежная, будто бы ничем в жизни ещё нетронутая, будто бы абсолютно чистая, по-детски невинная, девственная. В ней нет ничего неправильного, ничего чужого и неизвестного. Кажется, будто к ней ещё никто никогда не прикасался, и даже все эти царапины, синяки и гематомы – всё это лишь иллюзия, ошибка вселенной, помарка, пятна на картине, пепел на скульптуре, потому что не мог никто прикоснуться к нему, не посмел бы даже встать рядом, подойти слишком близко. Это было бы низко. Это было бы неправильно. Цукишима не хочет верить, что это возможно, просто отказывается, отрицает малейшую возможность подобного.       И даже себе подобного позволить не может.       Он аккуратно кладёт ладони на чужие костлявые плечи и со всей бережностью отстраняет незнакомца от себя. Кей не хочет этого делать. Если честно, он мог бы провести так добрую вечность, стоя на коленях в ванной, уткнувшись носом в чужое плечо, чувствуя, как бардак на голове другого человека щекочет ему нос, и горячее дыхание с придыханием обжигает ключицу. Но он не может, а потому только смотрит в чужое лицо, побитое и в полном без сознании, с полуприкрытыми веками и еле шевелящимися губами. Если бы Цукишима не знал, что незнакомец слишком слаб для чего-то подобного, он бы подумал, что тот попытался произнести «извини». Но он знал, что это невозможно, а потом только хмурится, смущённо отводя взгляд.       — Ладно, попробуем по-другому.       Кей тянется к резинке чужого нижнего белья, намереваясь снять его и поместить гостя в ванну, но, когда его указательный палец проникает под ткань, побитая рука ложится на его ладонь. Конопатый не сжимает её, не пытается остановить Цукишиму, даже отвести и то не в силах. Его тонкие, длинные пальцы просто ложатся поверх пальцев Кея, он что-то бессознательно мычит, болезненно и испуганно, будто бы подстреленная лань, и головой мотает из стороны в сторону, глаза вниз опуская. Несколько холодных капель падают на кожу блондина, и тому не надо пробовать воду на вкус, чтобы знать – она солёная.       — Тебе нужно принять ванну, я не хочу, чтобы они промокли. Так будет только хуже, — голос тихий, на удивление терпеливый, и Цукишима даже не уверен, слышно ли его. В квартире кромешная тьма, везде, кроме ванной, где они сидят, и ни единого звука не нарушает сакральной истины этого момента, этой ночи. И всё же блондину кажется, что услышать его невозможно, что голос тихий и обеспокоенный, что, только приблизившись к чужому уху, он сможет донести свою мысль. Но он не делает этого, сохраняя пространство таким, чтобы разбитый незнакомец не испытал ещё больше стресса.       Одна рука Кея по-прежнему лежит на плече оборванца, и большой палец нежно гладит чужую кожу. Он хочет помочь, хочет успокоить его, потому что, если бы он и хотел сделать нечто неприличное, он бы уже это сделал. Но вместо этого он чувствует, как чужие пальцы неуверенно сжимаются на его запястье, как голова вновь качается из стороны в сторону, волосы прилипают к лицу, щеки краснеют, а вода новым, более уверенным и быстрым потоком льётся из глаз.       И Цукишима кивает.       Он подхватывает незнакомца на руки и тут же опускает в холодную ванну. Конопатый цепляется за него своими острыми пальчиками, а, когда Кей собирается отстраниться, ещё секунду сжимает его кожу и ткань одежды сильнее, будто бы не желает отпускать. Но его тело быстро теряет все силы, и руки просто мёртвым грузом падают вниз. Блондин не знает, почему делает это, но он быстро включает воду, долго проверяет нужную температуру, ставит заглушку, а потом присаживается на колени, прямо напротив уха своего гостя, и тихо шепчет:       — Я отойду всего на секунду. Всё нормально, я никуда не денусь.       Кажется, незнакомец кивает, но по его лицу вновь начинают течь слёзы, новой волной, сильной и устрашающей, будто бы водопад, будто бы дождь с неба, будто бы плотины прорывает. И Цукишима буквально несётся на кухню. Перед глазами стоит одна картина – чужое, такое прекрасное заплаканное лицо и пальцы, отчаянно цепляющиеся за него, как за последний оплот чего-то стоящего в этом мире; чего-то, что не заставляет плакать, страдать, убегать и прятаться; чего-то родного, спокойного, безопасного. Он находит аптечку буквально за считанные доли секунды, а потом бежит обратно так, будто бы человек в его ванной – лишь прекрасное, но совсем ненастоящее видение, которое может исчезнуть в тот же миг, как он упустит его из поля зрения.       Обидно признаваться самому себе, что он совсем уж этого не хочет.       Кей медлит у двери, боясь заглянуть внутрь, но, когда же он всё-таки это делает, то находит незнакомца в том же самом месте, только немного в другой позе – руки обхватили колени, лоб уткнулся в ноги, волосы попадали на плечи и щеки. Он побит, потерян, напуган и загнан в угол. Он выглядит ужасно, немного жалко, ему хочется помочь, но он всё ещё здесь, и при одной только мысли об этом с души Цукишимы падает целый валун, гора, будто бы маленький, но тяжелый город, летит вниз в пропасть.       Но ему всё равно. Боже, да Кею никогда и ни на что не было так всё равно, как на происходящее в мире сейчас! Голод? Расизм? Умирающие дети? Падающие самолёты? Тающие ледники? Войны и терроризм? Шло бы оно всё к черту, пока в его ванной этот незнакомец сидит, требующий помощи и защиты, любви и заботы. Покуда Цукишима ему ещё нужен, он просидит тут вечность, выполняя любую прихоть, самую мелкую, самую жалкую, самую грязную. Лишь бы быть здесь, прямо сейчас и всегда, когда это ещё возможно.       Вода быстро окрашивается в нежно-розовый цвет – смесь крови и питательной силы Н2О, которая теперь причиняет лишь страдания незваному вечернему гостю. Почему-то Цукишиме кажется, что в любой другой ситуации незнакомец плескался бы в воде, как малое дитя, но он сидит мёртвым грузом, словно простой кусок мяса, и вздрагивает вновь, когда хозяин дома подходит к нему. Кею кажется, на чужом лице губы изгибаются в каком-то непонятном подобии улыбки, когда незнакомцу всё же удаётся понять, кто подошёл, но он не может этого утверждать, как и того, почему они оба сейчас здесь.       По правде сказать, Кей не может ответить с точностью ни на один вопрос. Ни на тот, кто этот человек, так болезненно сейчас сидящий в его ванне, ни на тот, кто он сам в свете последних событий. Он мог бы поиграться с понятиями, предположив, что его ночной гость – человек, отчаянно нуждающийся в помощи, а он сам – хороший гражданин, готовый дать эту помощь нуждающемуся. Но, по правде сказать, впервые в жизни Цукишима не хочет этого делать. Ему не хочется играть с загадками и викторинами, не хочется лезть в глубинную суть вещей, не хочется быть самым умным сейчас. Даже помогать ему толком не хочется. Просто быть рядом с этим существом будет достаточно.       Кей берёт самую мягкую мочалку, что у него есть, и выливает туда добрые три капли геля для душа. Сладкий запах яблок заполняет комнату, но блондин на это только морщится. Его собственный запах на теле другого человека ощущается странно. Есть четкое ощущение, – и Кей считает его вполне оправданным, – что незнакомцу подойдёт что-то совсем другое, больше похожее на выпечку и булочки. А ещё на цветы. Да, да, цветы обязательно, вроде нарциссов и тюльпанов или даже свежей сливы в утренний день жаркого лета.       Грязь стекает по веснушчатой коже вместе с мылом и кровью, и тело в ванной дрожит, пытаясь ненавязчиво уйти от прикосновений. Это получается плохо и совсем вяло. Так вяло, что ничего не выходит, но Цукишима понимает намёк. Ему не нужно слышать шипение и невнятное бормотание, чтобы понимать, что его прикосновения причиняют боль.       — Прости, но так нужно. Раны могут загноиться.       Если бы ему пришлось, он искупал бы незнакомца в перекиси водорода целиком. Он так и делает. Не закончив со снятием толстого слоя грязи, достаёт баночку, открывает её зубами, чтобы не убирать успокаивающей руки от незнакомца (даже сам не замечает, как начинает легонько поглаживать), и выуживает немного ваты. Новые прикосновения более нежные, Цукишима старается изо всех сил, чтобы не причинить боль. Шипение с чужих губ перестаёт срываться лишний раз, и Кей невольно улыбается. У него получилось сделать то, чего он не мог добиться всю жизнь – быть нежным.       В горячей воде синяки на чужой коже появляются с новой скоростью. Не успевает Цукишима обработать один, буквально отвести руку в сторону, как там зияет синее пятно, словно ручка потекла во время письменной работы, словно смольно-черный кусок неба вышел из-за пушистых облаков, только звёзд на нём не видно, одна лишь тьма ночи. Фингалы появляются один за другим, словно перед Кеем сейчас сидит не человек, а гепард собственной персоной, и блондину стоило бы поостеречься, но он не может противиться силе животного перед ним, она завораживает и пугает одновременно, заставляя сердце в грудной клетке раз за разом биться, словно птица, пытающаяся выбраться из заточения.       Когда Цукишима заканчивает, он достаёт гостя из ванной и одевает в свою большую белую футболку. Сейчас так всё равно, что раны по-прежнему кровоточат и вещь скорее всего придётся потом выкинуть. Вместо мыслей об этом Кей просто берёт тело на руки и несёт в спальню, где укладывает на свою кровать без лишних вопросов, укрывая одеялом так аккуратно, как только может.       Кей удаляется на кухню, отчаянно пытаясь что-то приготовить из тех остатков еды, что у него имеются, но руки трясутся, всё тело в каком-то непонятном раже, будто бы произошло что-то очень хорошее, какой-то подарок подарили, который сердце давно просило. Посуда быстро летит в раковину с соответствующим звуком, Цукишима облокачивается о столешницу и тяжело дышит, сердцу чего-то не хватает. Не хватает кого-то, что сейчас лежит в спальне и беспокойно дышит. И только этот звук возвращает в реальность, где всё в умеренной степени паршиво. Только этот звук отдаётся в ушах эхом, давая понять, что давно потерянная частичка сердца здесь, она не где-то далеко, не на другом конце вселенной, а рядом, прямо под боком.       Цукишима варит рис. Получается паршиво, но умеренно паршиво. Так, что, может, выглядит не очень, но на вкус… на вкус тоже не очень, надо признать. Кей не повар, ну что тут поделать?! Он старается изо всех сил, делает то, чего не умеет и к чему не привык, но он пытается, как никогда не пытался прежде, словно от этого одного его умения зависит чья-то жизнь, если не всех людей сразу. Старается так, словно земля вот-вот разверзнется, выпустит из себя наружу демонов преисподней, засосёт весь мир в дзигоку*, прямо как вода стекает в воронку.       Не то, чтобы Цукишима и впрямь верит во что-то настолько нелепое. Это ведь глупо, не правда ли? Кей неплохо разбирается в глупостях, он за последний вечер сделал их, пожалуй, на две жизни вперед. Но зато ощущение внутри точно такое, словно они все канут в ад прямо сейчас, если вода в кастрюле не закипит. Сейчас Цукишима очень серьёзно задаётся вопросом, почему он не купил рисоварку, толку ведь от неё было бы гораздо больше, чем от высокого мужчины. Блондина немного гложет мысль, что он мог бы справиться лучше, но не слишком сильно. В конце концов, он сделал всё возможное.       Цукишима возвращается в спальню с небольшой плошкой риса, который был относительно не подгоревшим, но делает он это слишком поздно – незнакомец провалился в сон. Он тихо сопит, пуская слюни на подушку, и выглядит так умиротворённо, как не выглядел весь вечер. Кажется, он наконец смог успокоиться, и Кею нравится мысль, что виной тому не нежные простыни и тёплое одеяло, а его присутствие здесь. Приятно думать, что незнакомец, после всего того тупого, что Цукишима сделал за сегодняшний день (как минимум, похитил человека), не боится его, а находит присутствие Кея успокаивающим. Это что-то особенное, что-то очень приятное, накрывающее волной понимания, что это важно, когда кто-то полагается на тебя, как на самого себя. Возможно, это просто важно знать, что для кого-то ты настолько близкий человек, что тебе можно доверять. Кей знает, потому что животные не ложатся спать, когда не уверены в своей безопасности, а ведь люди просто чуть-чуть более похотливые и значительно более тупые животные.       Однако этот один конкретный кажется неплохим, пусть блондин его совсем и не знает. Что-то есть в нём такое особенное, чего Кей не видел прежде. Как это объяснить, кроме как сверхъестественным знанием, которое Цукишима получил никак иначе как от самого Будды? Кажется, за этот вечер он сумел просветлиться, раз решил, что может прочитать этого мальчишку, как открытую книгу. Глупо было предполагать нечто подобное, и Кей ненавидел глупости, но какой у него был выбор, если внутри всё зудело от одной этой догадки, что наконец-то нашёлся кто-то во всём этом мире, кто не раздражает блондина своим присутствием?       Веснушчатый парень не похож на Куроо или Бокуто – друзей Цукишимы. Он не кажется шумным, не кажется хулиганом или эмоционально нестабильным. А ещё паренёк совсем не похож на Кагеяму, потому что он не кажется сумасшедшим, помешанным на себе и своей профессии фриком, которому только дай подраться с кем-нибудь. Кей не знает почему, но он уверен, этот мальчик – стеснительный и тихий, спокойный и добрый, поддерживающий и понимающий. Блондину кажется, что его новый гость может заикаться, когда волнуется, что он может высовывать кончик языка, когда пишет что-то, что его телефон полон разных наклеек с блёстками и фотографий уличных котов, что он предпочитает бумажные книги, а подоконник у него дома заставлен цветами. Наверное, он не очень любит пить, в отличие от Бокуто и Куроо, а ещё у него наверняка нет машины, как у Кагеямы, который гоняет по пустым улицам, нарушая все возможные правила дорожного движения.       Но этих догадок недостаточно. Сейчас, когда Цукишима стоит у собственной кровати и смотрит на это крошечное испуганное тело, он понимает, как мало этих предположений. Он хочет знать больше. Ему это нужно, как воздух. Какую еду незнакомец любит? Кею кажется, что гость любит сладкое и совсем не любит овощи. Какие книжки он читает? Наверное, ему нравится научная фантастика, как самому Цукишиме. Какой его любимый жанр музыки и исполнитель? Наверняка это что-то девчачье и тупое, но Кей хочет знать точно, а не предполагать.       Смотрит ли незнакомец фильмы? Какие? Чем он занимает по жизни? Кем работает? У него есть хобби? А друзья? Как часто он с ними встречается? Познакомит ли гость Цукишиму с ними? Понравится ли Цукишима им? Или они тоже раздражающие, как и всё остальное на свете? Может, Кей сможет постараться понравиться им ради этого парня? Может, тогда он получит какое-то вознаграждение за это?       Стоп. С каких это пор Цукишима в голове выстраивает такие сценарии? Неужели он правда полагает, что это закончится чем-то хорошим? Повезёт, если мальчишка утром не вызовет полицию, а ведь такое случится вероятнее всего. Но Цукишима правда находит в себе надежду, что он сможет узнать этого парня получше. Если бы незнакомец только понял, зачем Кей всё это сделал… А зачем он это сделал? Кто знает? Возможно, даже всезнающий Будда не сможет ответить на этот вопрос, но Цукишима надеется, что его извинения заставят незнакомца задержаться в его жизни.       Кей находит в себе силы оторваться от молчаливого наблюдения только спустя пару минут, когда окончательно убеждается, что незнакомец больше не проснётся и не убежит в ночи в чужой футболке. Тогда Цукишима оставляет парня на несколько минут одного, уходит переодеться в домашнюю одежду и спустя пару минут уже возвращается обратно. Квартира маленькая, в ней только спальня да кухня, поэтому особого выбора у Кея нет – он лезет под одеяло к незнакомцу. Цукишима знает границы – он отодвигается подальше, чтобы никаким образом не прикоснуться к своему ночному гостю, Кей не хочет его напугать, но потеряшка сам поворачивается к нему лицом и утыкается носом прямо в плечо.       Цукишима задыхается.       Он не чувствует собственного сердцебиения, когда незнакомец тихо дышит ему в плечо, и, кажется, навсегда теряет дар речи, когда ночной гость начинает тереться веснушчатым носиком прямо о его кожу. Кей не может двинуться. Это выше его сил, потому что мышцы, кажется, просто онемели. Кажется, момент застывает во времени, луна перестаёт медленно течь по небу, звёзды перестают мерцать. Всё кажется таким правильным, таким хорошим и почти идеальным, но Цукишима удерживается от порыва спрятать незнакомца в своих объятиях. Это будет уже лишним, но, если честно, так хочется…       Кей просто лежит, не в силах даже глаза закрыть, и разглядывает своего ночного гостя. Его веснушки похожи на звёзды. От пятнышек на коже в них ничего не осталось, только длинный млечный путь на щеках. И даже маленькие ранки на коже не портят космоса. Ресницы такие длинные, как реки, и брови, разбитые, порванные пирсингом, оставленном где-то в том закоулке, где Цукишима нашёл его, но всё это такое правильное, такое симметричное, словно специально созданное таким. Губы, до сих пор испачканные в крови, чуть-чуть улыбаются, и глаза дёргаются во сне. Кажется, он видит что-то хорошее, ему снится что-то приятное. Кей хотел бы знать, что именно. Надо запомнить спросить утром, что ему снилось.       Цукишима не знает, почему для него это важно, но это так. Потому что с незнакомцем всё совсем не так, как с Куроо и Бокуто. Он не будет рассказывать, как ему приснилось, что он ограбил магазин воздушных шаров, а потом на них улетел в Австралию и оседлал огромного паука. Ему, наверняка, снится что-то важное. И даже если что-то неважное, Кей всё равно хочет узнать. Он хочет знать, что этого паренька заставляет улыбаться, чтобы точно быть уверенным – сказанное им заставит веснушчатое лицо изогнуться в улыбке, такой правильной и красивой. Что-то такое в ней есть, что заставляет сердце биться чаще, ломая грудную клетку ритмами, которых прежде не было в груди Кея.       Цукишима смотрит на татуировки на чужой коже, смотрит на пирсинг, на цветные волосы. За всем этим скрыта тысяча и одна история, и Кей хочет услышать каждую из них. Наверное, пирсинг был болезненным. Наверное, татуировки тоже было больно бить. А волосы уже выцвели. Парню надо сходить покраситься, но, если честно, волосы покрашены так плохо, что это, наверняка, делал один из друзей незнакомца. Интересно, кто именно? А ещё интереснее, позволит ли потеряшка покрасить свои волосы Цукишиме? Кей никогда этим не занимался, но это кажется чем-то таким интимным и особенным, что блондин точно хотел бы стать частью этой истории. Он вообще хотел бы стать частью множества историй не зависимо от того, имеют они значение или нет. Для Кея всё имеет значение, так почему бы не стать частичкой того, что ему нужно? Если незнакомец, конечно, позволит.       Цукишима лежит на кровати и совсем не думает о том, чем это может обернуться. Нет, он думает о том, чем это может однажды стать. Может, незнакомец оставит ему свой номер телефона, и следующие несколько дней Кей будет набираться смелости позвонить ему, а потом всё же сделает это, и они пойдут на свидание куда-нибудь в парк, где светят фонари и бегают собаки. Потеряшка будет улыбаться животным, тянуть руки, чтобы погладить их, а Цукишима будет идти и рассказывать о своей работе в музее. Потом они зайдут в кафе, и будущий не незнакомец закажет мороженое. Шоколадное. Нет, ванильное. Да, точно ванильное с разноцветной посыпкой. А Цукишима возьмёт кофе, который потеряшка будет воровать, чтобы согреться. И разойдутся по домам они, точно зная, что это не последняя их встреча.       Глупо даже предполагать что-то подобное, но Кей теряется в этих историях, как незнакомец сейчас терялся во снах. И они тоже вызывают на его лице глупую улыбку.

***

      Когда незнакомец просыпается, Цукишима сидит на кухне и выкуривает третью сигарету. Он не спал всю ночь, не мог, но почему-то совсем не чувствует себя уставшим. Кей решил, что лучшим применением к своей бессоннице будет встать и немного прибраться, чтобы его дом не выглядел таким поношенным для гостя. А ещё он заказал еду. Потеряшке вовсе не обязательно знать, что еда была заказана, Цукишима предпочтёт, чтобы он думал, будто бы Кей хозяйственный. Зачем? Да кто его знает. Но пусть лучше думает так.       Незнакомец встаёт в проёме, потирая глаза, и выглядит немного испуганно. Это неудивительно, но в то же время, надо признать, он выглядит восхитительно в большой футболке Цукишимы. Это очень мило.       — Доброе утро, — произносит потеряшка, теряясь глазами в маленькой кухне. Кажется, он не спешит встречаться глазами со своим спасителем. Неудивительно. Он, наверняка, думает, что Кей похититель. Обидное, но точное замечание.       — Доброе утро, — Кей кивает в ответ, не отрывая глаз от чужих голых ног. Они все в синяках, но всё равно выглядят привлекательно. Может, Цукишима и впрямь маньяк? Он сам уже не понимает. — Как себя чувствуешь?       — Всё болит.       Цукишима вновь кивает. Ответ был очевидным, он сам не знает, зачем спросил.       — Садись, позавтракаем, — Кей кивает на стул напротив себя, а сам встаёт, чтобы сделать чаю для своего ночного гостя.       — Нет, спасибо. Я… э… пожалуй откажусь, — он испуганно чешет затылок.       Кей разворачивается на каблуках, презрительно поднимая бровь. Он надеется, что разочарование не видно на его лице.       — Уйдёшь совсем голодным? Почему?       — Я… ну… просто… — незнакомец теряется в словах, мямлит про себя, смотря куда-то в пол, пока не выпаливает, пожалуй, слишком громко. — Ты похож на чертового маньяка!       Цукишима понимающе кивает. Это было ожидаемо. Конечно, была внутри надежда, что незнакомец посчитает его героем, не оставившим умирать бедного избитого парня в подворотне, но на неё не стоило надеяться. Всё же это реальный мир, а не мыльная опера.       — Я не маньяк, — Кей поворачивается спиной к потеряшке, разливая кипяток по кружкам.       — Это именно то, что сказал бы маньяк.       — Твоя одежда висит в ванной. Я её постирал. Ты можешь уйти, если хочешь, но не забывай, что грубишь тому, кто вчера спас тебя из подворотни, — Кей врёт. Одежда в мусорке, но что ему остаётся, чтобы доказать, что он не маньяк? Остаётся надеяться, что потеряшка всё же не уйдёт. Тогда придётся туго.       Кажется, именно этого ответа незнакомец и не ожидал. Он теряется в словах, и на кухне становится так тихо, как было пару секунд до того, как потеряшка поднялся с кровати. Они стоят в полном молчании пару минут, очевидно, ночной гость думает. Видимо, у него слишком мягкий характер, потому что в итоге он всё же произносит:       — Ладно, — и садится на стул, который Кей предлагал ему ранее.       Цукишима ставит перед незнакомцем кружку с чаем и садится напротив, закуривая новую сигарету.       — Как твоё имя? — Незнакомец говорит это с полным ртом.       — Цукишима Кей.       Незнакомец задумчиво кивает.       — Ты точно не маньяк. Маньяк не стал бы сообщать своё имя. Ну или ты очень тупой.       — Может, я сказал своё ненастоящее имя, — Цукишима противно скалится от того, как мальчик застывает, испуганно выпучивая глаза, но уже через секунду мотает головой и возвращается к еде. Он заглатывает её так быстро и так жадно, будто бы его неделю морили голодом.       — Не, маньяк не стал бы приводить меня к себе домой. Он бы повёз меня за город в какой-нибудь амбар, — он пожимает плечами, словно это очевидно.       — Может быть, это не мой дом.       Незнакомец снова мотает головой, смотря в тарелку жадным взглядом.       — Не, дом слишком обжитый. Много твоих личных вещей и фотографий.       — А ты наблюдательный, — Цукишима находит это сексуальным, то, какой этот парень умный. — А тебя как зовут?       Незнакомец испуганно выпучивает глаза, отрываясь от еды, и с трудом сглатывает.       — Почему тебе это интересно? — Только и произносит он.       — Устал звать тебя про себя потеряшкой, — Цукишима прикладывает горячий фильтр к губам.       Незнакомец понимающе кивает и несколько секунд пялится в свою тарелку, очевидно, раздумывая над ответом.       — Кагеяма Шоё, — наконец выдаёт он.       — Это настоящее твой имя? — Кей недоверчиво поднимает одну бровь.       — С чего бы мне врать?! — Незнакомец покрывается румянцем, но кричит так злобно, что в порыве ярости ударяет руками о стол.       — Потому что ты думаешь, что я маньяк.       — Мы же уже выяснили, что это не так!       Цукишима продолжает сверлить потеряшку взглядом, и тот опускает глаза в пол, крутя палочки в пальцах. Они молчат очень долго, каждый, очевидно, думая о своём. Незнакомец сдаётся первым.       — Ямагучи Тадаши. Так меня зовут, — он покрывается ещё большим румянцем, пойманный на неуклюжей лжи.       — Приятно познакомиться, Ямагучи, — Кей снова кивает, затягиваясь сигаретой.       Тадаши кивает и спешит перевести тему:       — Ты это заказал? — Он указывает палочками в свою тарелку уже на половину пустую.       — С чего ты это взял? — Теперь наступает очередь Цукишимы покраснеть и опустить взгляд в пол.       — На тумбочке стоит рис. Я поклевал его прежде, чем встать. Он приготовлен плохо, а эта еда восхитительная на вкус.       — А ты наблюдательный, — Кей произносит это разочаровано. Его афера не удалась.       — А ещё я слышал, как приходил курьер, — Ямагучи ярко улыбается, радостный такой глупой уловке.       — Врун! А я тебе поверил!       Тадаши проваливается в хохот, как другие проваливаются в пропасть. Он смеётся так звонко, хватаясь за живот, и Кей готов поклясться, что его злость не стоит сейчас и одного йена, а смех мальчишки стоит целого мира.       — Прости, — Ямагучи говорит сквозь смех. — Мне просто очень хотелось посмотреть на твою реакцию.       — Заткнись, — Цукишима отворачивается, краснея. А этот парень знает, как сделать так, чтобы на него не злились. Одна его улыбка, и Кей готов простить ему самое страшное предательство.       — У тебя красивая квартира.       — Пытаешься задобрить меня после того, как нагло обманул?! — Цукишима смотрит яростно. Он не сдастся так просто, пусть этот чудик даже не надеется.       — Может быть, — Ямагучи пожимает плечами и радостно улыбается, от чего внутри всё ухает вниз. — А, может быть, я правда так думаю, и это был комплимент. Ты никогда не узнаешь.       Цукишима громко фыркает. Тадаши умеет завлечь его. Он гораздо умнее, чем все знакомые Кея, и это немного напрягает. Цукишима привык быть умнее всех, а сейчас ему приходится выдумывать ответы и слова, чтобы не дать другому человеку даже намёка на свои чувства. Это странно и необычно. Но это приятно, будто бы маленький вызов, с которым Кей должен справиться.       Что самое удивительно, этот парень одновременно такой милый. Ему удаётся кидаться загадками, улыбаясь при этом самой доброй и жизнерадостной улыбкой на свете. Он не кажется мудаком, когда делает всё это. Удивительно, но вчера Цукишима был во всём прав. Интересно, в чем ещё он прав?       — Как ты вчера оказался в той подворотне?       — Я ездил за материалами, — Ямагучи только пожимает плечами. Он был готов к этому вопросу. — И двое парней напали на меня из-за… ну, очевидно, из-за моего внешнего вида. Им не очень нравятся неформалы.       — Что за материалы? — Наверное, Цукишима должен отреагировать не так. Наверное, ему стоит посочувствовать боли Ямагучи, но он не может. Не в его характере. Зато в его характере задавать логичные вопросы.       Тадаши опешивает. А вот этого он явно не ожидал. Он молчит пару секунд, а потом возвращается к еде и отвечает с набитым ртом. Отвратительная привычка, надо признать.       — Для татуировок. У меня свой тату-салон.       — Ты сам набил эти татуировки? — Цукишима кивает на всего Ямагучи сразу.       — Только те, до которых могу дотянуться, — Тадаши кивает. Кажется, он удивлён тем, насколько Кею он весь интересен. Даже мелкие детали. Возможно, он начинает что-то подозревать.       — Красивые, — Цукишима задумчиво кивает.       — Без обид, но ты не выглядишь, как человек, способный оценить татуировки. Ты слишком нормальный для этого, и, судя по твоим фотографиям, все твои друзья тоже.       Цукишима согласно кивает. Ямагучи прав. Кей сказал это, надеясь сделать комплимент, но он абсолютно ничего не смыслит в татуировках. Но, может, Тадаши сможет просветить его.       — Тебе нужно в больницу, — Цукишима спешит сменить тему, — я обработал раны, но этого недостаточно. Кости могут быть сломаны.       Ямагучи согласно кивает. Энтузиазма в нём не видно.       — А ещё тебе нужно в полицию, — Кей продолжает, раз уж возражений не слышно.       — Что?! Это ещё зачем?! — Тадаши кричит скорее испуганно, чем зло.       Цукишима презрительно закатывает глаза.       — Тебя избили и оставили там умирать, — он тушит сигарету о дно пепельницы с особой жестокостью. — Если бы не я, кто знает, что бы произошло.       — Да, но… — Ямагучи откладывает палочки подальше и теребит край футболки Кея. Он явно нервничает сильнее, чем стоило бы в подобной ситуации. И препирается, как последний дурак. — Уверен, они не плохие ребята. У них наверняка есть семьи и друзья… не хотелось бы разрушать чью-то жизнь из-за такой мелочи.       — Мелочи?! Ямагучи, сейчас же прекрати быть таким придурком или я сам ударю тебя! Это не мелочь, они нарушили закон и должны быть наказаны!       — Тебя-то это почему так волнует?! — Он зло поднимает брови.       Цукишима застывает. И правда, почему его это так волнует? Может быть, его раздражает тупость Ямагучи или, вполне возможно, несовершенство мира, но есть и ещё что-то. Что-то, что находится в глубоком шоке от того факта, что к Тадаши посмели прикоснуться подобным образом. Это неправильно. Он ведь исключительно милый мальчик, и, если бы Цукишима только встретил тех парней, пусть он никогда не дрался, но отдал бы собственную жизнь, чтобы те парни не посмели больше даже смотреть в сторону Ямагучи. Возможно, так Кей и сделает. Возможно, он позвонит Куроо, Бокуто и Кагеяме (они всегда рады набить кому-нибудь морду), и они вчетвером пойдут искать по улицам тех придурков, не зная ни имён, ни адресов, ни внешностей.       Но сейчас Цукишима должен что-то ответить, и ответом не может быть групповое избиение обидчиков.       — Потому что это неправильно.       — Даже если так, это только моё дело, — Ямагучи выглядит, как непробиваемая скала. Сложно было даже представить, что он настолько сильный.       — Ты грубишь, — Цукишима презрительно щурит глаза.       — Почему бы мне не быть грубым, если ты лезешь не в своё дело?       — Потому что я спас тебя!       — Тебя никто не просил! — Ямагучи тяжело дышит. Скорее всего волнуется – не привык так много грубить. А потом падает спиной на стул позади себя и тяжело вздыхает. — Почему ты вообще это сделал? Ты не выглядишь, как человек, которого так уж заботит благополучие незнакомцев.       Тадаши убирает волосы с лица и долго смотрит на Кея. Тот молчит. Что он может сказать, если сам не знает ответа? Это ведь так странно, не знать причины собственным действиям. Стоило бы обдумать ответ на этот вопрос раньше, потому что он так или иначе появился бы, но Цукишима праздно надеялся, что этого не произойдёт. Дурак.       — То есть я не похож на хорошего человека? — Кей надеется, что сможет перевести тему.       — Вообще-то да. Если говорить честно.       Цукишима усмехается. А этот парень честный. И бесстрашный. Забавное сочетание, граничащее с безумством и глупостью.       — Разве так важно, почему я тебя спас? Спас и спас, что уж теперь говорить об этом? — Недостаточно. Кей знает, что этого не будет достаточно. Вопрос лишь в том, как Ямагучи это скажет.       — Для меня это важно, — Тадаши смотрит пристально, но Цукишима не собирается отвечать. Он молчит, и Ямагучи снова сдаётся первым. — Спасибо тебе, конечно, что спас меня, и я тебе должен…       — Сходи в полицию, — Кей нагло перебивает своего гостя. Некультурно.       — И тогда ты от меня отстанешь? — Взгляд Ямагучи сам за себя говорит, что он согласен на такую сделку.       — Нет.       — Да ладно! Что тебе ещё может быть нужно от меня?!       — Твой номер телефона.       Ямагучи застывает. Он долго пялится, как испуганный кролик перед волком. Подумать только, он до сих пор боится Цукишиму, когда тот приютил его и накормил. Что ещё Кей должен сделать, чтобы заслужить его доверие?! Он не может стараться вечно, но он будет, потому что не упустит первой такой возможности за всю жизнь.       — Зачем тебе мой номер? — Тадаши хмурит брови.       — Какая разница?! Просто дай мне его, — Цукишима тоже хмурит брови.       На кухне сидят два недовольных ситуацией человека, но по разным причинам.       — Ты так на всё собираешься отвечать?! — Ямагучи берёт палочку для еды и злобно крутит её в руках.       — Да, если ты будешь таким недоверчивым.       — Я недоверчивый, потому что ты скрытный.       — Я скрытный, потому что ты недоверчивый.       — И вот мы в тупике! — Ямагучи почему-то смеётся. Скорее всего это от нервов. А, может быть, от нелепости всей ситуации. — В любом случае, я не могу дать тебе свой телефон. Его у меня украли, как и документы. В этом не будет смысла.       — Хорошо, тогда дай любую социальную сеть, по которой можно с тобой связаться, — Цукишима не сдаётся. У него нет причин, чтобы сделать это.       — Зачем тебе это? — Ямагучи снова хмурит брови. Тоже не сдаётся.       Они и правда в тупике, только если Кей всё же не решится признаться.       — Хочу с тобой пообщаться, — после долгого молчания говорит он.       Это было ошибкой. Цукишима уже слышит, как Ямагучи отказывает ему, и он не может ничего сделать, кроме как болезненно нахмуриться, но Тадаши почему-то смеётся.       — Хочешь проконтролировать, сходил ли я в полицию? — Он улыбается. Ему всё это кажется шуткой, тогда как у Цукишимы внутри сердце бешено заходится.       — И это тоже, — Кей тяжело вздыхает и, снова зажмурившись, выпаливает на одном дыхании: — Вообще-то ты мне понравился. Я бы хотел пообщаться поближе.       Ямагучи испуганно застывает, снова походя на испуганного кролика. В нём вообще много от кролика, а от человека только тело. Кей находит это милым, а ещё находит странным то, что находит это милым. Сложно. В его голове это всё очень сложно.       — Но ты ведь меня совсем не знаешь… — Тадаши почти умоляет. Он напуган и прямо сейчас готов убежать.       Но Цукишима уже начал. Слишком поздно останавливаться.       — Вот и будет повод узнать тебя поближе, — Кей замолкает. В его рукаве остался последний туз. — Можем сходить в полицию вместе. Я буду свидетелем. В конце концов, это я притащил тебя полумертвого домой.       Ямагучи долго смотрит, опять раздумывая, что ответить. Цукишима не хочет его заставлять, но и отрицательного ответа услышать тоже не хочет. Он не знает, чего хочет, но точно знает, чего не хочет. Не хочет терять Тадаши.       — Ладно, — Ямагучи тяжело выдыхает, — я согласен.       Цукишима тоже тяжело выдыхает, поправляя очки на переносице. Кажется, он вспотел от нервов.       — Пойдём в полицию, — Тадаши встаёт из-за стола.       — Что, прямо сейчас?! — Кей рассчитывал на ещё несколько минут наедине. Очевидно, эта единственная надежда сегодня, которая не оправдается.       — Ну да. Чего ждать?       Цукишима лишь кивает в ответ.       — Только твоя одежда в мусорке. Придётся надеть мою.       — Врун, — Тадаши смеётся.       Ямагучи уходит в ванную переодеваться, а Кей заправляет в это время кровать. Он долго раздумывает, что сказать, пока наконец не кричит:       — Кстати тебе нужно покрасить волосы.       — К чему ты это?       — Могу это сделать я?       Ямагучи выходит из ванной с привычным испуганным взглядом.       — Нет, ты точно маньяк.