Последнее, что было сказано.

       — Я запредельно ее любил. Она была особенной, совершенно не похожей ни на одного человека, которого я знал. Не знаю, как она это делала, но она действительно могла быть заучкой и настоящей нарушительницей правил в одном флаконе. Хотя, когда мы только познакомились, она говорила, что нарушать правила могут только идиоты, те, кто не боятся вылететь из школы. Отчисление для нее было страшнее смерти. Ей было всего одиннадцать, — Гарри грустно улыбнулся, поднимая взгляд к небу. — Не знаю, кто или что на нее так сильно повлияло, что она поменяла свое мнение об этом. Боюсь, что это я, поскольку являлся тем сомнительным другом, который оказывал плохое воздействие на людей. В теории. Наверное...       Но ведь она стала героем. Честно говоря, не думаю, что я был избранным. Думаю, это была ее роль. Просто никто этого не знал. Она была самым сильным и смелым человеком, которого я знал. Самым, черт возьми, героическим. Она так хотела помочь всем на свете… Думаю, она могла бы претендовать на роль новой Мать Терезы. Может и стала. Посмертно.       Не знаю, когда я осознал, что люблю ее. Не поймите меня неправильно, я вообще не знал, что такое любовь. До одиннадцати лет у меня не было ни единого человека, к которому я мог бы испытывать светлые чувства. Но все же я думаю, что первая искра проскочила между нами тогда, когда я увидел ее в том женском туалете рядом с троллем. Вся в пыли от разрушенных раковин, в ее волосах были деревяшки от сломанных туалетных кабинок! Она была так напугана и беспомощна. Совсем маленькая и заплаканная. И виноваты в этом были мы с Роном. Два идиота. Кто бы знал тогда, что мы тысячу раз будем обязаны ей жизнью, — он смахнул с глаз наступившие слезы. Уже в который раз. Скорее всего к концу этого дня левый рукав мантии можно будет выжимать. — Почему мы не смогли спасти ее собственную жизнь? Черт, я до сих пор не могу в это поверить. Не могу поверить, что говорю эти слова. Она так и не увидела этого мирного неба над головой. Неба, которое существует благодаря ей. И мы все вместе так и не пожили в мире и спокойствии.       Да, я не знаю, когда полюбил ее. Когда Минерва спросила нас тогда, много лет назад, что же случилось в этом туалете, мы переглянулись. Втроем. И, кажется, тогда мы подписали себе смертный приговор. Потому что в наших глазах появилось это. Не знаю, как объяснить. Наверное люди именно это называют судьбой. Мы пришли в этот туалет, чтобы спасти однокурсницу. Но вышли мы оттуда со спасенной подругой. Мне было одиннадцать, и я не знал, что значит это высокое чувство. На четвёртом курсе подозревали, что нас связывает какая-то любовная история. Подозревали и на шестом. И они были абсолютно правы, это была любовь. Только вот смотрели они слишком поверхностно. Это была самая большая и настоящая любовь. Любовь двух лучших друзей. Мы были почти братом и сестрой. Хоть оба и были единственными детьми в семье. Мы это знали. Мы это чувствовали. Мы каждый день своим существованием негласно говорили это друг другу.       Она всегда волновалась за меня. Так, как никто и никогда не волновался. Я мог бы привести тысячу примеров, но думаю, каждый из вас знает это так же хорошо, как я. Годрик, если бы Добби был жив, он рассказал бы вам о ней лучше, чем я. Лучше, чем все.       Так когда же впервые я понял, что запредельно люблю этого человека? Мне кажется, я почувствовал это действительно ярко слишком поздно. Слишком поздно. Мы были так одиноки. Вдвоем против всего мира. Прости меня, Рон, если тебе больно сейчас это слышать. Это было, когда мы искали крестражи. Я слышал, как она плачет каждую ночь. Как скучает по дорогим ей людям. Как ей больно.       В нашей палатке играло радио, обычная магловская песня, а Гермиона была так расстроена. Я смотрел на нее и думал о том, как же мне хочется забрать ее боль. И тогда я пригласил ее на танец. В дурацкой палатке. Не думайте ничего лишнего, ради Бога. В тот момент я наконец-то понял, что по-настоящему люблю ее. За те несколько минут я это почувствовал так ярко, как никогда до этого. По-особенному.       Она была светом, самым ярким огнем, который я когда-либо видел. Она была моей лучшей и единственной подругой. Она была целым миром. И целый мир был ею.

***

      — Я не хочу верить, что это правда. Я не могу в это верить. Знаете, я думаю, что это все чья-то плохая шутка. Сейчас моргну, и она выйдет из-за моей спины со словами: «Рональд, прекрати паясничать, экзамены уже через пару месяцев, самое время начать готовиться». Мерлин, если бы она вернулась, я бы сдал каждый экзамен на «Превосходно», — Рон прикрыл глаза, пытаясь совладать с собой, но это было невозможно, а еще слишком больно, чтобы скрывать, и слишком важно, чтобы молчать. Он знал, он верил, что она его слышит. — Мы всегда с ней враждовали. По-доброму, конечно. Она всегда меня учила, а я пытался увиливать и избегать домашнее задание, а она вновь и вновь о нем напоминала. И каждый раз, когда я просил ее помочь, она закатывала глаза, говоря, что это — последний раз. И так происходило вплоть до последнего курса.       Гермиона знала, что я — ленивый дурак. Всегда ругалась за это, но она любила меня. Тоже за это. Я знаю, что она любила меня такого, каким я был. И Гарри тоже. И как бы она ни пыталась нас исправить, она знала, что мы не изменимся. Почему-то я уверен, что она была этому даже рада.       Она была необыкновенной, опасной, решительной и самой доброй. А еще милой, искренней и любимой всеми. Вы видели, как она сражалась? Гермиона Грейнджер была равна самоотдаче. Но видели ли вы, как она защищала любимых? Родных? Важных для неё людей? Столько ярости и вместе с тем тепла в глазах, что каждый мог утонуть в этом взгляде. Уверен, именно поэтому она и спасла стольких людей.       Когда я ее полюбил? Соглашусь с Гарри. Тогда, на первом курсе, что-то проскочило между нами тремя. Неуловимое. Неясное. Мы так часто ругались во время учебы… Я был ребёнком и не мог ценить каждой секунды, проведённой с ней. Так глупо и так больно думать об этом сейчас. Конечно, любовь, преданность и доверие появились очень рано, но когда я это почувствовал? Тогда же, когда и Гарри, наверное. Я ушёл от них. И буду ненавидеть себя за это до скончания веков. Ей было больно. Она так переживала.       И я.       Я тоже переживал.       Как только их покинул.       Я искал их не один день, потому что так сильно хотел вернуться, и ненавидел себя с того самого момента, как ушёл. Переживал за них обоих, но за неё однозначно больше. Я видел ее глаза в тот самый, последний момент. Она умоляла остаться.       Когда я ее полюбил? Когда делюминатор ее нашёл. Когда я услышал ее голос. Все тогда же, когда Гарри с Гермионой прятались, жили в палатке, изолированные от всего мира. Когда огонёк света, говоривший со мной ее голосом, проник мне в душу. Тогда я, кажется, вспомнил и забыл все, но наконец почувствовал, осознал, что она была, есть и всегда будет моей лучшей подругой, героиней, самой великой волшебницей и самым лучшим человеком. Всю свою жизнь я буду хранить ее в своём сердце. Всю свою жизнь я буду скучать по ней, страдать и ненавидеть себя за то, что когда-то оставил ее.       Ее улыбка была самой настоящей из всех, что я видел. Душа — самой чистой. А сама она — самой лучшей, любимой и дорогой. В общем, невероятной.

***

       — Я не знала ее так хорошо, как Гарри с Роном. Всегда мечтала узнать, но не успела. И это самые ужасные и больные слова, которые я когда-либо могла сказать. Не успела. Она была такой доброй и искренней. Она была лучшей подругой моего брата. Мы делили с ней одну комнату каждый раз, когда она приезжала в Нору. И каждый раз я так сильно ждала ее приезда. Гермиона всегда понимала меня лучше других. В разы лучше других.       Честно говоря, меня никто не понимал так, как она. Все говорят про ее ум, а я скажу про ее мудрость. Будто она знала, что все мои переживания — такие глупости… Нет, она не игнорировала их, она просто одними словами заставляла меня саму прийти к этому выводу.       Моя мама безгранично ее любила. Она всегда говорила мне, что я должна сохранить наши тёплые отношения. Будто я сама этого не знала… Будто я сама этого не хотела… Гермиона была единственной моей настоящей подругой. Я даже не уверена, что она об этом знала. Но я надеюсь, что сейчас она меня слышит, — Джинни почувствовала, насколько мало воздуха в ее лёгких, и замолчала. Боль снова брала своё. Она щипала, кусалась и рвала душу изнутри. Слёзы катились непроизвольно, заставляя снова и снова делать лишние вздохи. — Знаете, я ненавижу судьбу. Ненавижу этот мир за то, что он забирает лучших. Она — лучшая. Я хотела бы узнать о ней все. А знаю так мало. Я не имею представления о том, какое мороженое она любит. Ничего не знаю о том, как она проводила время с семьей. Почему она так боится полетов на метле? Почему ее волосы такие кудрявые? От мамы? От папы? От бабушки или дедушки? Почему она так была добра ко мне? Почему она такая умная и почему вообще так любила учиться? Какая музыкальная группа ее любимая? Поддерживает ли связь с Виктором Крамом? А что для неё любовь? Успела ли она познать это чувство? Почему она погибла так рано? — захлебнувшись в собственных эмоциях, Джинни замолчала, пытаясь справиться со слезами. Они текли безостановочно. Она видела взволнованные взгляды мамы и Гарри. Они оба были готовы вот-вот ее забрать с импровизированной сцены. Но она сама была не готова уходить. Джинни сказала не все. Далеко не все. Сделав очередной глубокий вдох и смахнув слёзы, она дрожащим голосом продолжила:       — Когда я ее полюбила? Сразу. Тогда, когда увидела, думаю. Она всегда была другой, ни на кого не похожей, доброй и такой невероятной. Ее улыбка залечивала раны. Эту улыбку можно было использовать вместо бадьяна. Кого я обманываю? Ее улыбка была куда действеннее бадьяна. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы исцелить куда более глубокие раны.       Мальчики вспоминали момент, когда почувствовали свою любовь к ней. Тот самый, когда приходит осознание, что этот человек любимый, дорогой. Тот, за которого готов отдать жизнь. Вспомню ли я этот момент? Я говорила, что полюбила ее сразу. Когда я это поняла? Почувствовала? Мерлин, это было так давно… Мы были в Норе, Рон снова сказал что-то плохое про Живоглота, а она так сильно прижала этого несчастного кота к своей груди… В этом жесте было столько тепла, что почему-то я поняла, что безгранично ее люблю. Глупо, правда?       Она стала моей старшей сестрой. Она стала моей семьей. Она стала частью меня, которую я навсегда сохраню в себе. Я всегда буду любить ее.

***

      — Мне больно говорить о ней. Я почти не знал ее. Я знал ее недостаточно, — Фред сжал кулаки, упорно сдерживая слезы. Это была не боль, а отчаяние. Это была та ноша, которой предстояло провести с ним всю жизнь. — Она спасла мне жизнь. Пожертвовала собой ради меня. И я не представляю, как она смогла это сделать. Конечно, Гермиона всегда была именно той, кто готов пойти на все, чтобы помочь не только близкому, но и абсолютно любому человеку. Но я никогда не думал и тем более не хотел, чтобы она жертвовала собой ради меня.        И хоть я и обязан ей всем, я не доволен тем, что она сделала. Она была Гермионой Грейнджер, и я совсем не тот человек, который должен ей быть обязан жизнью. Я должен был умереть. Не она. Слишком щедры были судьба и Гермиона. Не так должна была кончиться ее жизнь. Я не заслуживаю ее жизни. Я не могу быть достойным такого подарка. Не такой ценой. И это до одури больно, ужасно и совершенно не справедливо. Я видел ее каждое лето, каждый учебный год, после того, как они с Роном поступили. Моя душа разрывается на части от осознания, что ее больше нет. Из-за меня больше нет.       Когда я ее полюбил? Как я могу думать об этом, если каждое мгновение вижу, как она умерла? Она была слишком Гермионой для этого мира. Этот мир не заслуживал ее. Я искренне верю, что в другом мире ее оценят по достоинству: не будут оскорблять, обижать, унижать. Я убью каждого, кто скажет об этом человеке плохое слово. Убью, найду способ воскресить, чтобы убить снова. И так по кругу. Я не достоин ее. Не достоин жить ценой ее жизни.       Но я знаю, что ей бы не понравились такие слова. Она бы обиделась на меня. Закатила бы глаза, недовольно качая головой. Я ее даже вижу такой, — в его глазах стояли слезы и он сделал глубокий вдох. Это никак не помогло. Боль была везде и всюду. Яркая и нескончаемая. Всепоглощающая. — Гермиона Грейнджер спасла мою жизнь. Я верю, я надеюсь, что она останется жить во мне. Хоть я того и не заслуживаю. Нисколько.       Голос Фреда дрожал. Глаза покраснели. И каждый, кто был на церемонии и знал его, видел его таким впервые. Так больно этому человеку не было никогда. Его мир разделился на «до» и промежуток до «после». И он не верил, что это «после» когда-то наступит. Его сердце, мысли и каждое чувство застряли в промежутке. Боль не отпускала. Благодарность не могла принять бразды правления. В его душе поселилась только вина. Боль шептала самые ужасные слова каждое мгновение. И он ничего не мог с ней сделать. Только слушать.       Каждую секунду слушать.       Боль.       Боль.       Боль.

***

      — Грейнджер. Вы все называете ее по имени, а я ни разу ее так не назвал. Я никогда в жизни не произносил это сочетание звуков. Каждый из вас за что-то себя ненавидит. Каждый что-то не успел, не сумел. Я ни разу не назвал ее по имени. Ненавижу ли я себя за это? Я ненавижу себя за все. Я ненавижу себя за то, что не был с ней с первой секунды первого курса. Ненавижу себя за то, что мог себе позволить ее оскорблять, обижать по-настоящему. Я ненавижу себя за то, что так поздно понял, кто она. Какая она. Ненавижу себя за то, что в последний ее год меня не было рядом. С ней были друзья. Не я.       А должен был быть я.       Поттер, Уизли и она. Золотое трио Хогвартса. Золотое трио волшебного мира. Золотое трио Вселенной, — Малфой запустил руку в свои волосы, крепко сжимая пряди. Он не верил в то, что все это взаправду. Не мог и не хотел. Она не могла умереть. Не имела права. За что она так с ним? — Все, кто выходил сюда до меня, были ее друзьями. Мне хотелось бы забрать все их время с ней, чтобы оно было только моим. Каждое ваше мгновение с ней. Она бы меня сейчас ударила, если бы услышала такие слова. Но она не ударит. Ее здесь нет. И никогда больше не будет.       Уизли, кажется, спрашивала, какое мороженое она любила? Ванильное и… магловское. Как проводила время с семьёй? Она говорила с ними. Рассказывала все, что на душе: хорошее и плохое. Вот такой она была. Искренней. Почему боится летать? Боится высоты. Без причины. Может, это из детства. Может, родилась такой. Может, из прошлой жизни.       Она и я не Трелони, чтобы ответить на этот вопрос.       Высота.       Страх.       Вот и все.       Только со мной она не боялась летать. Но откуда вам всем это знать? Ведь вы все только сейчас задаёте вопросы, в то время как я делал это ежесекундно. Каждый из вас спрашивает: «Когда я полюбил ее?», а мне не нужно задавать себе этот вопрос, ведь я знаю ответ.       Ее волосы такие кудрявые от бабушки по папиной линии. Они вообще были очень похожи. Только вот она была в тысячу раз красивее. Во всех смыслах. Почему она была так добра к тебе, Уизли? Потому что любила. И была уверена, что ты это знаешь. Потому что ты была ее лучшей, единственной и самой дорогой подругой. Ей нравилась твоя самоотверженность и сила. Салазар, она так часто говорила о том, какая ты великолепная в квиддиче. Я этого никогда не видел. Она почему-то видела. Грейнджер говорила, что ты — огонь. Говорила, что ты — жизнь.       Она всегда была дурой, ведь так и не поняла, что огонь — она сама.       Почему она любила учиться? Потому что хотела доказать всем, что она достойна носить звание волшебницы. Потому что хотела быть лучшей. Потому что любила магию больше всех, кто здесь присутствует.       Больше всех в мире.       Она заслуживала ее больше всех других.       Она была такой одна.       Была.       Есть.       Будет.       Музыкальная группа? Знаете, я бы мог ответить на этот вопрос. Но, если этого не знает Уизли, наверное, этого она и не должна знать. Значит, это было слишком личным.       Слишком нашим.       И в таком случае я не готов этим делиться с другими.       Виктор Крам? Серьезно? Что ты хотела услышать? Узнать, прошу прощения. Любовные письма? Их не было. А с чего должны быть? Потанцевали они пару раз… и? — Драко стиснул зубы, устремляя свой взгляд на рыжеволосую девушку. Этот вопрос был самым неприятным. Самым неправильным. И он не должен был быть задан во время ее похорон. — Они были друзьями. Хочешь поговорить с ним о ней? Напиши ему. Зачем поднимать этот вопрос сейчас?       Что для неё любовь? Зеленый галстук в коридоре. Я для неё любовь. Каждый ее придирчивый взгляд в сторону стола Слизерина в большом зале — любовь. Все, что было связано с нами — для неё любовь. Ты не могла этого узнать, Уизли, ведь никогда не могла такого почувствовать и так полюбить. Да что тут говорить? Никто не мог. Такого никогда и ни у кого не было.       И быть не могло.       А знаешь, как это — любить? Когда везде мерещится она. Когда каждый твой день имеет смысл только в том случае, если увидишь ее. Только ее взгляд может дарить и отнимать жизнь. Почему я до сих пор жив, если воздуха нет? Если ее нет? — он не показывал боли. И слез в его глазах не было. Там была только пустота, направленная на всех и в никуда одновременно. — Я жив, потому должен сказать все это, конечно, чтобы тупые люди, сидящие здесь, знали, какого ангела они хоронят. Ведь никто, кроме меня, этого не знает. Никто из вас не знает, какой она была.       Она умела так улыбаться, что сердце разрывалось внутри груди. От обычной шутки. От дурацких пяти баллов факультету. Вы это видели? Хоть кто-то из вас? Кто-то видел, как она улыбается утром? Между сном и явью? Когда она чуть-чуть не в себе, но все та же Грейнджер? Вы слышали, как она зовёт вас среди ночного кошмара? А я слышал. Будил и приходил на помощь. Убирая ее ночные слёзы с уголков глаз. Она плакала, а я целовал ее слёзы. Она улыбалась, и я целовал ее улыбку. Она злилась, а я подходил ближе, чтобы обнять и забрать себе каждый миллиметр ее злости. А когда она смеялась, я хотел спрятать ее от всего мира. Уменьшить ее и положить себе в нагрудный карман, чтобы никто и никогда не получил такого счастья, как я, такой вот я эгоист. Поттер, можешь выстреливать проклятьем прямо в грудь.       Она знала, что такое любовь. Знала, потому что отдала ее мне. Подарила. Пожертвовала? Она знала, что такое любовь, потому что рядом был я, чтобы ей ее показать. Хотя бы когда-то.       Успела ли она познать любовь?       Да.       И тут я хочу обойтись без уточнений.       Почему она так рано умерла?       Почему?       Почему.       Она.       Так.       Рано.       Умерла.       Нет, я не отвечу на этот вопрос. Я задаю себе этот вопрос каждое мгновение после того, как увидел ее такой. Думаю, она этого не хотела.       Думаю, она хотела не этого.       Она была бедой. Бедой для меня. Стала бедой в первую же секунду, когда я увидел ее, я в этом уверен. Не думайте, что я стал добрым и милым. Приятным? Не думайте, что я благосклонен. Я ненавижу всех Уизли. Естественно, больше всех я ненавижу тебя, Фред Уизли. Не за то, что она спасла тебя, а за то, что ты родился и ей пришлось спасти тебя. Но ведь все это лирика, а я не поэт. Ох, Салазар, далеко не поэт.       Вы все спрашиваете себя, за что любите ее.       Мне не нужно задавать себе этот вопрос. Я люблю ее, потому что люблю. Потому что она жила, существовала и существует до сих пор. Навсегда. Потому что видел ее глаза, ее взгляд и ее душу в этом взгляде.       Я видел ее губы. Я чувствовал ее губы. И через них чувствовал ее душу. Ее «я».       Я видел и знал каждый ее миллиметр. Вдоль и поперёк. Так, как никто из вас никогда не знал. Я любил ее так, как никто не любил. Люблю так, как никто не любит. И буду любить так, как никто не полюбит.       И даже если кто-то из вас думает, что я ее не достоин, хоть я и согласен, она нет. Всегда была не согласна. Каждым словом и действием говорила обратное.       Я люблю ее за мир, который она подарила мне. Люблю за мир, который она подарила нам. И я счастлив, что у меня была она.       Была, есть и будет.

***

      Зелёная вспышка ослепила каждого, кто был на похоронах. Для всех присутствующих этот цвет стал ненавистным за время войны. Болезненным и худшим из всех возможных цветов. И уже через секунду взгляд каждого гостя был устремлен туда, где появилась эта вспышка, на Драко Малфоя, лежащего на земле с пустым взглядом, устремлённым вверх, с палочкой в руке.       И никто, кроме Гарри, не слышал последних слов, сказанных этим человеком в небо, в пустоту или в гроб с телом Гермионы, которую любил Драко Малфой. Человек, который, как ему казалось, любить никого не может:       — Мы скоро встретимся, Гермиона. По-настоящему встретимся.