Verlorene Luft

***

      Вайса разрывало изнутри это отвратительное тянущее чувство сомнения и ужаса. Ужаса перед тем, в кого он волей-неволей превратился: было до холодных мурашек жутко осознавать, как личина Иоганна Вайса прижилась в нём. Он настолько отрицал Александра Белова, настолько отстранял Сашу от мыслей и анализа своих поступков, чтобы не сорваться, что становилось всё тяжелее держать себя.       Иоганн устал, он думал раньше, что устал только Саша Белов, но он ошибся: они оба устали. Вайс был измождён вечной работой, начальством, постоянным контролем своего поведения, чтобы угодить, но и показать, что он имеет свою цену. Александр Белов же устал в свою очередь гораздо раньше, ежедневная пытка Вайсом могла бы свести его с ума, если бы не мысль, что всё ради благого и очень важного дела. Хотя сейчас ему казалось, что он на грани. Иоганн Вайс стоял и тяжело дышал, глядя в зеркало: он ненавидел эту причёску(как хорошо, что он её сменил и больше она не как у майора Штейнглица), ненавидел, как иногда надменно улыбался, но больше всего он ненавидел свои, как ему казалось, пустые омерзительные глаза. Иоганн знал, что он обязан сохранить Вайса любой ценой, как говорили ему: "Вживаться, вживаться, вживаться. Нужен Иоганн Вайс. Не нужен и ещё долго будет не нужен Александр Белов." Знал, но сейчас его перекосило. От всех чувств внутри хотелось или рвать волосы и кричать, или забиться в какой-то угол и бессильно разрыдаться. Вечная пытка, вечно одно и тоже, а ещё и инцидент с Генрихом. Господи, он знал на что идёт, Вайс намеренно спровоцировал старого товарища, он жаждал увидеть хоть проблеск человечности, что тот не потерян, что Шварцкопф может бороться. Иоганн убедился в этом, звонкая пощёчина была доказательством, нет-нет, словно сладостным звуком Интернационала. Однако, прямо сейчас беззвучные всхлипы вырывались из гортани. Иоганн Вайс плакал, слёзы текли по щекам, скатываясь вниз по подбородку, его трясло, но он не выдавал ни звука. Он с трудом сдерживался, чувствуя тяжёлую тянущую боль в горле из-за подавления звуков рыданий. Как же хотелось, чтобы это прекратилось. Пустить пулю в висок? Об этом даже не было речи, жизнь ему не принадлежит, надо сохранить жизнь Иоганна Вайса ради благого дела.       Александр Белов бы осуждающе смотрел на это жалкое зрелище, как Иоганн Вайс буквально сполз по стенке на пол от боли. Александр Белов безжалостно бы пристрелил "бракованный товар". Александр Белов не понимал бы Иоганна Вайса. Тем не менее, именно Иоганн задыхался сейчас от боли внутри, которая заставляла лёгкие болезненно сжаться. Вайсу нужна была помощь, несомненно. Господи, если бы он не выставил себя таким жестоким наци в глазах Генриха. Господи, только бы Генрих не пристрелил его к чертям, как только представиться шанс. Только бы Генрих послушал. Только бы... — Иоганн? Иоганн! - раздался сначала тихий неуверенный голос, а затем звонкий восклик.       Вайс поднял глаза: Генрих Шварцкопф в его квартире. Он уверен: он запирал дверь. Иоганн смотрел на своего некогда товарища красными от бесконечного потока слёз глазами, его руки дрожали - позор, разведчик и подобная слабость, позор. — Генрих, - хрипло прошептал он, чувствуя как его бьёт крупной дрожью.       Тот в свою очередь, что-то бормоча, бросился к нему. Генрих схватил его в охапку, поднимая с пола и аккуратно целуя в макушку, начал говорить: — Всё хорошо, Иоганн. Мне тоже страшно, я понимаю, мне тоже. Я не виню тебя, ты должен был так сказать, теперь я вижу, прости меня.       Непонятные слова, хотя смысл прост. Вайс в отчаянии вцепился в Генриха, как будто переживая, что тот может испариться. Это так нереально, Генрих Шварцкопф обнимает и прижимает к себе Иоганна Вайса и тихо пытается успокоить. Он говорит, что всё в порядке. Он говорит, что понимает. Он говорит, что... Любит? Вайс озадаченно смотрит на того, Генрих в свою очередь, ни капли не смущаясь, говорит о том, как скучал, как рад, что они встретились и больше он не поступит так. Больше не исчезнет. Иоганн не совсем понимает весь смысл этой быстрой неловкой речи, но прижимается сам к тому, чувствуя успокаивающее тепло. Генрих Шварцкопф подарил ему минутный покой, это стоит многого.       Генрих проклинает себя за то, что сказал Вайсу, что "не собирается прощать тому его слова". Он не хотел потерять Иоганна, вся эта война сводила с ума, извращала ум, заставляла некоторых становиться бесчеловечными, а других спиваться. Война настолько сломала привычный уклад жизни, что они пытались проверить друг друга. И это чуть не привело их к стрельбе и новым смертям. Шварцкопф из последних сил, подавляя собственную дрожь, прижимал к груди Иоганна. Теперь Вайс метался как в лихорадке, он не хотел отпускать Генриха, но и регулярно дёргался, как в припадке. Они оба понимали друг друга сейчас гораздо больше, чем до этого. Да, Александр Белов ненавидит Иоганна Вайса за слабость, но именно это помогло предотвратить новые кровопролития и сблизить их с Генрихом.       Поцелуй. Первый, солёный, немного неловкий, но необходимый. Иоганн изумлённо смотрит на Генриха, когда тот отстранился. "Это неправильно," - разрывается от крика Саша Белов. "Разве неправильно?" - задумывается на секунду Иоганн Вайс, позволяя Генриху повалить его на кровать.       Вайс довольно снизу вверх смотрит на Генриха, чувствуя странное, давно забытое тепло. Шварцкопф с одной стороны немного удивлён, с другой же в неописуемом восторге. Иоганн позволяет тому целовать там, где Генрих захочет, прижимаясь к тому, тем самым делая их ещё ближе. Вайс тихо немного горько и рвано стонет, когда любовник кусает его за шею. Там останется тёмное пятно, надо будет надеть рубашку с высоким воротом. Иоганн выгибается, заставляя тем самым Генриха с ещё большим немым восхищением глядеть на него. Шварцкопф осторожен, он старается быть нежным, порой он даже неловко бормоча извиняется. "Знал бы Генрих кто я - никогда бы так не относился ко мне," - печально мелькнула мысль в голове, однако сразу же была забыта, потому что Шварцкопф заметил этот печальный задумчивый взгляд любимого Иоганна и стал настойчиво целовать того и шептать, что всё хорошо. Хотя они оба не верили, что всё хорошо. Тем не менее, сейчас им нужна была надежда и поддержка друг друга.       На утро Вайс просыпается и понимает, что Саша Белов молчит. Он дал беззвучное благословение, хотя какая теперь разница. Иоганн смотрит на Генриха, который спит рядом и почему-то ему кажется, что он наконец чувствует себя спокойнее. Он осторожно положил голову обратно на грудь Шварцкопфа и устало выдохнул. Вайсу показалось, что прозвучал он как-то обречённо и хрипло. Отнюдь не как обер-лейтенант. Генрих в свою очередь неожиданно аккуратно приобнял Иоганна и уткнулся тому в макушку. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга. Иоганн Вайс всё-таки дал слабину, однако, сейчас он не жалел об этом. Ему нужен был отдых, ему нужен был кто-то рядом, ему нужен был Генрих Шварцкопф. Он закрыл глаза, надеясь ещё немного отдохнуть, понимая, что предстоит уйма работы. Внезапно Генрих сонно пробормотал в макушку Иоганна: — Тебе не стоит так изводить себя, ты убиваешь себя работой. — А ты убиваешь себя алкоголем, - устало парировал Вайс, всё ещё лёжа с закрытыми глазами. — Мне казалось, жизнь бессмысленна и ужасна из-за этой войны, теперь же я получил толчок, чтобы бороться, - заметил Генрих, прижимая Иоганна к себе.       Вайс ничего не ответил, лишь улыбнулся. Это была немного печальная, но самая искренняя улыбка из всех, которые он мог себе позволить. Предстоит много работы, предстоит долгая борьба.