Дуэлянты

— Никки... Николай Петрович обернулся. За окном смеркалось; вечер был тихим и спокойным, словно в насмешку над событиями в доме Кирсановых. Павел Петрович лежал на свежих простынях. Высокий лоб покрылся потом; щеки сверкали нездоровым румянцем уже несколько дней кряду. Случилось то, чего боялся врач: рана воспалилась, терзая его болью и сильной температурой. Николай Петрович буквально жил с ним в одной комнате. Доверить брата прислуге он боялся, зная, что приступ может повториться каждую минуту. Он позволял себе лишь несколько часов сна в сутки, когда на смену ему приходила Фенечка. — Послушай... — бледно произнес Павел Петрович. — В моем столе... шкатулка... — Не говори, тебе нельзя, — взмолился Николай Петрович. Влиять на брата он не мог, ведь тот был старше — и сильнее духом, хотя подобные Базарову этого не видели. — Откроешь ее моим... ключом с цепочки... — Не хочу и слышать. — Письмо... отправишь ей... — Прекрати, прекрати... — зашептал Николай Петрович. Горячие пальцы больно сдавили его руку. — Обещай... что отправишь! — Да, да! Только молчи, я умоляю. Не отнимай у себя силы. Павел Петрович опустился на подушки. Смочив в холодной воде два полотенца, Николай Петрович бережно положил одно на лоб, другое — под затылок. Не сдержавшись, убрал длинную прядь, рассекшую бровь и висок. Он нежно любил брата. Мальчишкой видел в нем пример, а взрослым — друга и опору. Николай Петрович знал, что за фасадом светского высокомерия и сухости кроется человек с живым, отзывчивым сердцем. Когда он свалился с лошади и неудачно переломил ногу, Павел Петрович взял отпуск в полку, хотя по всем соображениям карьеры должен был остаться. Николай Петрович помнил, как, просыпаясь ночью, замечал брата уснувшим в кресле у кровати. Изредка, поднимаясь, он видел в окно, как Павел Петрович — молодой, стройный, с кавалерийскими усами — прохаживается по садовой дорожке, забросив руки за спину и ссутулившись. Мог бы забыть о неудачливой родне, вернувшись к балам, княжнам и коням... но Николай Петрович тонко чувствовал людей, и знал, что брат страдает, когда страдает он. Сейчас все повторялось — но насколько хуже! О хромоте своей Николай Петрович вспоминал лишь к погоде и сырости. Брат, с воспаленной раной, ослабший и больной, рисковал бóльшим. Медленно догорала лампа. Дыхание Павла Петровича было все тише. Сломленный горем, Николай Петрович невольно ждал, когда оно стихнет совсем.