Искусство сочинения сентиментального романа

Нет на свете печальней измены, Чем измена себе самому. Николай Заболоцкий

Traditore! t'amo tanto; puoi lascarmi sola in pianto?

Ария Альцины

Акра — маленький город. Обветшавшие стены небрежно прижимают его к морю. На улицах грязно. На базаре воруют и кричат. У мечетей, что выросли на фундаментах средневековых церквей, полно нищих и калек. Городок этот похож на тысячи таких же по всему свету. По сравнению с Константинополем — многоцветным зверем, вальяжно растянувшимся поперек Босфора, Акра выглядит бесконечно провинциальной. Даже древние стены, видевшие Ричарда Львиное Сердце и Саладина, не спасают положения. Лишенный живописной красоты, пейзаж несет на себе печать ироничной божьей усмешки. Рыцарь ордена Кармельской богоматери, нравится ли тебе Акра? Гора Кармель тут неподалеку. Не желаешь совершить паломничество? Господь ехидно хихикает, когда окрестные холмы покрываются яркой зеленью. Можешь выбрать себе любую роль: король, разбойник, предатель. Что тебе больше по душе? И кто сыграет другие роли? Сгодится ли Бонапарт на роль француза, а Сидни Смит на роль короля Ричарда? И кто тогда ты сам? На эти вопросы ответов у Антуана не было. Он только мог предсказать, какую тактику выберет противник. У Бонапарта не так уж много вариантов, ведь суда, которые должны были доставить его пушки в Хайфу, перехватил корабль Его Величества «Тигр». Антуан улыбнулся богу прямо в скалившееся французскими батареями лицо и отвернулся. С восточной стены моря не видно. Острыми пальцами тыкают в бесцветное небо минареты Большой мечети, но там за ними прохлада качает в волнах корабль — дом, где спрятано сердце. Даже самый легкий ветерок с моря принес бы облегчение, но загустевший воздух неподвижен. Солнце бельмом припечаталось к жестяному листу неба. По спине дорожками бежит пот. Больше всего Антуану сейчас хочется искупаться. Жесткий галстук сдавливает горло, не давая вздохнуть. Перед глазами то и дело вспыхивают белые мухи — верные предвестницы дурноты. И это только весна, думает Антуан, промокая лоб. Платок уже весь мокрый — хоть выжимай. Каково же тут тогда летом? А вот Олдфилду этот весенний денек в Сен-Жан д’Акр нравится. Он сегодня невероятно бодр и весел. Возбужденно сверкает глазами, пудреная коса, перетянутая лентой, воинственно топорщится. — Вы были правы, полковник, — удивление в его голосе щедро пересыпано неподдельным оживлением, — Похоже, сейчас начнут обстрел. Быстро они управились. И недели не прошло. Олдфилд прижался глазом к подзорной трубе и замер, пытаясь понять, чем заняты синие за стеной: — Неужели нацелились на восточные башни? Заложив траншею под прикрытием акведука, за эти дни французские саперы придвинулись к стенам почти вплотную и развернули четыре батареи. Самая мощная направлена на восточные башни. — Фелиппо, посмотрите какое оживление! Антуан взял из его рук подзорную трубу. Зрение в последнее время стало его подводить, и поначалу он видел только белые клубочки пушечных залпов. — Меня давно мучает любопытство, — продолжил вдруг Олфилд с неожиданно вкрадчивой интонацией, — Можно задать вам личный вопрос? Синие — отсюда такие же маленькие, как их пушки — бегали туда-сюда, суетливо размахивая руками. Для Антуана они давно уже не синие даже, они «синяки». Насильники, воры. С ними нельзя договориться, нельзя примириться. Они не люди. Слишком много между ними повешенных, сожженных заживо, запытаных и обезглавленных. Слишком много адских колонн маршировало по Бретани. Слишком много друзей забрал девяносто третий год. Антуан догадывался, о чем будет вопрос. Олфилд подбирался к этому с того момента, как он сболтнул лишнего Хаиму Фархи. Когда Фархи встречал их в порту, Антуан уже знал, что этот высокий еврей с черной повязкой на глазу и есть правая рука Ахмед-паши. Не может восьмидесятилетний старик сам заниматься осадой, да и остальными делами тоже. — Господин Фархи приветствует английских офицеров, да продлит Аллах их дни. Голос его был бесцветен и лишен выражения. Даже смотрел он куда-то в сторону, словно нарочно старался не вглядываться в лица английских офицеров. Бог презрительно кривится, когда солнце выглядывает из-за туч. Нравится ли тебе твоя новая форма, рыцарь? Ты же хотел во флот, на вот, получи полковничий патент от его величества Георга III. Голос толмача напротив хорошо поставлен, да и говорит по-английски он совсем без акцента. Антуан даже позавидовал ему немного, невольно отметив про себя, что толмач этот чертовски красивый малый. Обычно его мало трогала восточная красота, но у толмача были высокие скулы и яркие светлые глаза, выделявшиеся на остром смуглом лице. — Господин Фархи особо рад приветствовать коммодора Сидни Смита, полномочного министра Его величества. Фархи поклонился, а толмач продолжил внимательно и даже как-то требовательно смотреть прямо Антуану в глаза. Кажется, по восточным меркам это было не слишком вежливо. — Я полковник Фелиппо, инженер и помощник коммодора Сидни. Он поручил мне осмотреть крепость и дать, если потребуется, необходимые советы по обороне. Это мой спутник — майор Олдфилд. Коммодор вынужден пока повременить с высадкой. Разведка заметила французские суда. Он преследует их. Фархи, которому толмач перевел его слова, заволновался. Антуан заметил, что ему не хватает не только глаза, но и правого уха, причем шрам довольно свежий. Сухие темные руки Фархи суетливо перебирали край рукава. — Но коммодор обещал нам английских солдат, а вас только двое. В голосе Фархи легко было различить панические нотки, голос толмача наоборот полнился безмятежностью. Антуану даже показалось, что он немного, самую малость злорадствует. — Солдаты прибудут позже, если будет такая необходимость. Хаим Фархи проявил требуемое приличиями восточное гостеприимство, приняв иноземных офицеров в своем доме, на ужин даже подали вино. Антуану пришлось сделать несколько глотков, чтобы не обидеть хозяина. Оно оказалось слишком сладким, похожим на сироп. Олдфилд ничем себя не ограничивал и очень скоро, оживленно размахивая руками, поведал обо всех своих пикантных константинопольских приключениях. Толмач еле поспевал за ним. Вскоре ожидаемо заговорили о Бонапарте. — Генерал франков рассылает по окрестным городам листовки, где он обещает отдать эти земли евреям и друзам. Его шпионы распускают слухи о том, что он вот-вот пойдет на Иерусалим, чтобы восстановить храм. Это опасно, очень опасно сейчас. Фархи протянул Олдфилду сероватый лист бумаги, испятнанный арабской вязью и сирийскими закорючками. — Вы только гляньте, Фелиппо! — Олдфилд сделал такой большой глоток вина, что Антуан невольно поморщился. — Кто пишет ему эти послания? — тихо спросил толмач. — Бонапарт привез из Франции ученых. Они неплохо стилизуют его воззвания под стиль Корана. — Опасный ход, — покачал головой толмач. — Дешевка. Я знал его ребенком. При первом знакомстве он заявил мне, что не верит в бога и презирает тех, кто верит. Евреям он пообещает храм, мусульманам — принять ислам, папе — власть над миром. Он будет говорить, что угодно, чтобы ему поверили, а потом нарушит все свои обещания, как сделал в Яффе. Толмач долго молчал, и Антуану показалось, что он перевел Фархи не все. Но Олдфилд, хоть и был пьян, его рассказом о знакомстве с Бонапартом заинтересовался не на шутку. И сейчас он именно про это и спросил: — Это про Бонапарта. Вы правда учились с ним в военной школе? — Правда. В глазах Олдфилда вспыхнуло рыжеватое пламя. Он подался вперед, а его бледное круглое лицо приняло жадное и внимательное выражение. — И какой он был? Антуан помедлил — отвечать на такие вопросы всегда сложно. — Тогда уже было понятно, что он вырастет негодяем? Со вздохом опершись на парапет, Антуан все-таки ослабил шейный платок. Выйдет неловко, если он прямо тут упадет в обморок, а бедняга Олфилд так и не узнает о Бонапарте ничего интригующего. — Негодяем? Пожалуй, нет. Он был обычным для странного мальчишки. Угрюм, желчен, ненавидел все французское и грезил свободой Корсики. Его не любили ни другие ученики, ни учителя. — А вы? Были с ним дружны? Синие у акведука забегали шустрее. Суета эта распространялась к главной батарее напротив Восточного фаса. Мелькнул один белый султан, затем второй. Лицо Антуана перетянула вымученная кривая усмешка: — Я с детства презирал республиканцев. Олдфилд прав: слишком много адъютантов. Такое оживление неспроста. Вот несется, придерживая шляпу рукой, самый маленький. Адъютантский бант на его плече лезет в глаза ярким пятном. Уж не Богарне ли? Кто-то рассказывал ему, что вдова Богарне, став мадам Бонапарт, отправила в Египет своего юного сына. — Давайте подойдем ближе. Хочу посмотреть, что там происходит. Зажав трубу под мышкой Антуан пошел по стене к башням, Олдфилд следовал за ним и недовольно сопел в затылок. — Ну а как он учился? Военный гений уже был заметен? Антуан долго не отвечал, ерзая взглядом по французским позициям: там где много красно-белых султанов, там и командование, там и Бонапарт, но он видел только синие мундиры и мелькавшие сальники. Офицер без шляпы наклонился к прицелу орудия. — Нет там никакого военного гения, — ответил Антуан, — Все его успехи в Италии — не более чем везение. Да и Нельсон просто был не слишком удачлив, упустив его три раза. Но, похоже, везение Бонапарта закончилось. Кроме того… А что такое этот ваш военный гений, как не банальное умение убивать? Этому не учат в военных школах, у каждого из нас оно в крови. Из-за нависающих над равниной облаков на мгновение выглянуло солнце, и Антуану показалось, что на мундире офицера сверкнуло золото вышивки. Никак было не разобрать его лица. Не понятно было — толст он или худ, стар или молод. — Да было вообще в нем хоть что-то выдающееся? — не отставал Олдфилд. Неохотно оторвавшись от изучения французских позиций, Антуан выпрямился и, хлопнув его по плечу, ответил: — Конечно, было! Он был выдающийся грязнуля, ненавидел мыть голову, и всегда ходил в спущенных чулках. Насладиться обескураженным лицом Олдфилда ему не удалось. Ядро ударило в кромку стены заставив обоих присесть, закрыв голову руками. — Проклятый француз! — Олдфилд осторожно высунулся из-за парапета и принялся отряхивать шляпу, — Будто нарочно целил. — Он корсиканец, — поправил его Антуан. На мгновение показалось, что офицер без шляпы смотрит прямо на него, хотя, конечно, это была всего лишь игра воображения: не мог он их разглядеть. Или все-таки мог? Наполеоне Буонапарте временами отличало выдающееся чутье, вполне возможно, что и у генерала Бонапарта оно было. Интересно, а оно подсказывает ему, что он сейчас в полной жопе? Или он, как всегда, витает в облаках? Знал ли он Бонапарта вообще? Он точно не имеет никакого отношения к тому мальчику, которого стошнило на лестнице от отвращения к мерзавцам. Мальчик этот давно умер и похоронен на дне его души. Не он расстрелял безоружных у церкви Святого Роха из пушек, не он разграбил и разорил несчастную Италию, не он приказал терзать и насиловать жителей Яффы, не он расстрелял четыре тысячи пленных. Наверное, не он. Люди меняются, меняются необратимо, до неузнаваемости. Звереют, сходят с ума, спиваются… Об этом Антуан знал чуть больше, чем хотел бы. Многие женятся, жиреют, делаются пошляками. Скольких товарищей и любовников он потерял в этом водовороте обыденности, рутины и усталости. Но это все равно лучше, чем стать кем-то похожим на Бонапарта. Сам Антуан тоже изменился, и ему казалось, что довольно сильно. Во всяком случае, тот вечно лохматый парень из школы на Марсовом поле казался ему чужим, а главное — до неприличия наивным. Антуан надеялся, что изменился к лучшему, хотя часто его терзали сомнения. В одиночку справиться с ними было слишком сложно, но… Пока волны ласкают его корабль, он будет цел. О, если бы только с моря подул ветер! Хотелось вдохнуть полной грудью морской воздух и оказаться от Акры как можно дальше. — Полковник! Полковник Фелиппо! Коротко поклонившись, толмач Хаима Фархи вскинул на Антуана прозрачные зеленоватые глаза. — Меня просили передать вам послание. Наедине. Антуан отошел немного в сторону, подивившись про себя тому, что у Хаима Фархи от Олдфилда есть секреты. — У моего брата есть виноградник за городом. Он не успел вернуться в город и его схватили французы. — зашептал толмач, — Он испугался, господин, простите его. Он испугался и рассказал им, что крепости есть два офицера, и один из них француз-эмигрант. Они отпустили моего брата. Сказали, что хотят передать свои условия соотечественнику. Ссутулившись, толмач старался униженно смотреть на него снизу вверх. — Как тебя зовут? — Леви бен Гамиль Бераб. — У меня нет полномочий вести переговоры, Леви, — покачал головой Антуан, — Я всего лишь инженер. Пусть договариваются с Ахмед-пашой. Губы Леви задергались, и он крепко ухватил Антуана за локоть. — Прошу вас, не отказывайте им! Было слишком душно и жарко, чтобы спорить. Если синяки хотят тратить время на бесплодные разговоры, почему бы и нет. Почувствовав его настроение, Леви удвоил натиск: — Господин Фархи велел мне идти с вами. Я выведу вас к валу, и вы поговорите. Это будет безопасно. — Не более безопасно, чем сдаваться французам в плен, — усмехнулся Антуан. — Разве ты не знаешь, что было в Яффе? — Это другое, господин, — толмач осторожно улыбнулся, — Вы друг другу не чужаки, вас они не тронут. — Вот и увидим. Он и правда не особо беспокоился насчет собственной безопасности. И вовсе не потому, что был безрассудно храбр. Толмач Леви прав: Бонапарт никогда не расстрелял бы пленных австрияков или итальянцев. Хотя бы просто потому, что ни не те, ни другие не рубят голов парламентерам, как сделали это в Яффе. Антуан понимал его логику, Бонапарт просто играет с востоком по правилам востока. Может быть, это принесет свои плоды, а может, и нет. Гарнизон Акры, насколько стало понятно из того, что рассказал ему Фархи, готовится драться насмерть. А Бонапарт вряд ли явится сам. Не захочет он его видеть, после… всего. Скорее всего пошлет кого-то из штаба. К тому же Леви сказал, что ему известно только о том, что в крепости есть француз. А, значит, Антуану не о чем беспокоиться. И только оказавшись за стенами, он понял, что все-таки совершил ошибку. Небо медленно наливалось вечерней синью и темнело, из-за крепости вставала круглая розовая луна — романтическая погода для встречи с бывшими соотечественниками. От французских батарей двигались несколько всадников. Чем ближе они были, тем сильнее волнение сдавливало горло. Как можно было быть таким идиотом и подпустить его?! Мысль о том, что Бонапарт явится к нему сам, днем казавшаяся чистой нелепицей, станет реальностью через несколько мгновений. Нужно было развернуться и броситься к крепости со всех ног, может быть, встречи удалось бы избежать. Но он беспомощно замер на месте, чувствуя слабость в коленях. Светлым пятном замаячила впереди белая кобыла. Бонапарт предпочитает именно таких лошадей. Всадники спешились. Тот, что соскочил с белой лошади, пошел впереди. Зеленый бурнус закрывал лицо, но Антуан узнал немного дерганную неровную походку. — Идите им навстречу, — Леви слегка подтолкнул его в спину. Бонапарт откинул капюшон. Сумерки размывали его черты. Обманчиво юное лицо теперь книга на непонятном языке — не прочитаешь. Он смотрит открыто и нарочито дружелюбно. Глаза спокойны, как две луны. — Ну здравствуй, Буонапарте. Или Бонапарт? Куда ты дел две буквы из своей фамилии? Он осторожно улыбнулся, показав мелкие, как у зверька, ровные зубки. — Они потерялись по пути в Египет. Рад, что твои буковки все на месте, Фелиппо, в отличие от волос. Несмотря на охвативший его ужас, Антуан рассмеялся, а Бонапарт сделал три шага навстречу, обнял и впечатал в сначала в одну, а потом в другую щеку холодные потрескавшиеся губы. Его обволакивал аромат кельнской воды — бергамот, апельсин, нероли. — Как же я рад тебя видеть! Когда мне рассказали, что в крепости французский офицер по фамилии то ли Фелип, то ли Фелипото, я сразу понял, что это именно ты. Вблизи видно, что он старше, чем казался поначалу — крохотные морщинки бегут от уголков глаз, у губ залегли скорбные складки. — Что тебе нужно, Бонапарт? — голос не подвел, и вопрос прозвучал твердо, но не грубо. Он отступил, не меняя выражения лица, но глаза, ярко горевшие на загорелом лице, подернулись холодом. — Мы встретились на краю света не случайно. Таких совпадений не бывает. И мне кажется, Фелиппо, ты знаешь, что мне нужно. Просто произнеси вслух. Бонапарт прав, Антуан догадался. — Хочешь, чтобы я сдал тебе крепость? Маска треснула. Наполеоне кивнул и вдруг улыбнулся ему той самой неуловимой и чуть скорбной улыбкой, которая когда-то сводила Антуана с ума.