Больше никогда

      В Саше закипало раздражение, вызванное ни чем иным, как безграничным волнением. Сколько десятков лет Михаил пролежал без сознания после того, как сжег себя? Один, полтора, два? Тринадцать лет и неделя, Саша считал. И теперь ему доносят, что Михаил Юрьевич пришел в сознание и лекарь его уже осмотрел. И Саша бросает все свои дела, отшвыривая какие-то документы, и несется в соседние покои, по пути громко приказывая никого к ним не впускать и не подходить к покоям даже близко. Служанка средних лет, крайне понимающая женщина, лишь с улыбкой кивает и закрывает дверь покоев Москвы, которую Саша впопыхах попытался захлопнуть, но не попал. — Александр Петрович, — тянет Михаил совсем тихим и слабым голосом, восхищенно оглядывая Питер с головы до ног — Как вы изменились. Вы в порядке? — Я?! — взрывается Саша и начинает нервно шагать по комнате, активно жестикулируя и постоянно поправляя волосы, на деле растрепывая их лишь сильнее — Это не я поджег себя, Михаил Юрьевич! Тринадцать чертовых лет, да я чуть с ума не сошел! О чем вы думали, объясните пожалуйста? — О вас, Александр, — снисходительно улыбается Москва и немного морщится, потому что голова от чужого крика кругом идет. — Обо мне?! — еще громче вскрикивает Романов и нервно усмехается, игнорируя замыленный слезами взгляд — Обо мне! Да что ты за идиот такой, прости Господи?! Что смешного?       Саша останавливается и замирает. Дышит тяжело и запускает дрожащую руку в волосы, второй сжимая собственную талию. Ресницы мокнут от слез, и Саша рвано выдыхает, сжимая волосы у корней и опуская голову. Михаил Юрьевич ведь учил, что столица должна быть с холодной головой, а не горячим сердцем. Сейчас Саше казалось, что его сердце горит так же, как и Москва тринадцать лет назад. Слезы становится сдерживать все труднее, и Саша подходит к столу, сжимая его края белыми дрожащими пальцами. Его неумолимо трясет, но он держится, лишь краем сознания понимая, что ведет себя неподобающе не то что для столицы, любой хоть немного воспитанный человек себе такого не позволил бы. — Александр, — мягко зовет Михаил шепотом, но Саша лишь мотает головой, с силой закусывая губу. Пара слезинок все-таки разбиваются о деревянную поверхность стола — Саша. Иди сюда.       Саша оборачивается медленно, боится, что все это лишь плод воображения и он сейчас не увидит ничего, кроме неподвижного тела. Но Михаил тут, полулежит, опираясь спиной на спинку кровати и накиданные подушки, и тянет к Саше перебинтованные руки, раскрыв их, как для объятий. И Саша идет, околдованный нежным взглядом голубых, сияющих солнцем глаз. Обходит постель, не заботясь о всхлипах и катящихся по горячим щекам слезах, ложится и придвигается максимально близко к Михаилу, тычась носом в плечо, словно котенок. Кладет руку на грудь, чувствуя немного учащенное сердцебиение, и с плеч будто сваливается огромная каменная глыба. — Все хорошо, — шепчет Михаил, поглаживая Сашу по чуть отросшим за тринадцать лет волосам — Я же тут, жив, город восстанавливают. Все хорошо, Сашенька. — Первые пять лет ваше состояние было настолько ужасным, лекарь говорил, что вы можете погибнуть в любую минуту. Все ждали вашей кончины, а я сутками сидел у вашей постели и молился. Верил, что вы не умрете. И вот вы тут. Не уходите, Михаил Юрьевич, никогда больше не уходите! — Больше никогда