Переломный момент

      Сережа никогда не думает о будущем, просто делает, не заботясь о последствиях. Сережа никогда не держится за прошлое, не копается в воспоминаниях и всегда легко отпускает трудности. Он живет настоящим, делает то, что хочет, отмахиваясь от голоса разума сухим «Буду решать проблемы по мере их поступления». Отмахивается и от советов или предостережений, олицетворяя ту самую современную молодежь, которой так любят промывать кости стереотипные бабушки у подъездов. И Сережа в себе это ненавидит, а изменить никак не может. Слишком многое происходит из-за отсутствия у него головы на плечах.       Решение расстаться они с Даней приняли спокойно, без истерик и скандалов, но оно не было взвешенным, никто не обдумал его достаточно хорошо и даже не попытался найти какую-то альтернативу. Просто чувства были уже другими, не было жгучей страсти и теплой, обволакивающей нежности. Уже не хотелось постоянно касаться и смотреть в глаза, просто чтобы знать, что человек рядом. Даня в какой-то момент начал восприниматься как данность, будто он был предусмотрен в его жизни заводскими настройками. Они стали друг другу надоедать, скандалы из-за абсолютной глупости стали все чаще и чаще, а ругань все суше и ленивей. В какой-то момент стало почти плевать, где Даня пропадает ночами и откуда на заднем плане в трубке телефона громкая музыка и десятки чужих голосов. Измен не было, никто даже не думал об этом, но и эти отношения продолжать было невозможно. Сережа помнил тот вечер лучше, чем хотелось бы. — Пора поговорить, — спокойно говорит Сережа, и Даня даже не отвлекается от нарезания бутербродов — Не находишь? — Нахожу, — кивает Даня и все-таки со вздохом оборачивается, сложив руки на груди — Предлагаешь расстаться? — Предлагаю, — Сережа пожимает плечами прикрыв глаза с таким выражением усталости на лице, будто не спал уже трое суток — Ты сам прекрасно видишь, что все по пизде идет. — Постелить тебе на диване сегодня?       Поначалу все было хорошо, Сережа отдыхал, будто от работы. Тихие вечера в теплых объятиях сменились громкими посиделками с пацанами в гаражах с запасами пива и дешевой травки. Сережа чувствовал свою свободу, с каждым днем все сильнее и сильнее ощущая ее горький привкус на кончике языка, смешанный с табаком. Тело начало скучать по теплу, руки мерзли больше обычного, и ни кофты, ни одеяла от этого не спасали.       Сережа ловил себя на том, что скучал. Сначала скучал по разговорам наедине, по вниманию и по тому, как кто-то смеется над его шутками. Именно поэтому он едва не поселил у себя Никиту, и вроде все наладилось. Тоска растворилась в неуверенных улыбках и скромной заботе, в спокойных разговорах, лишенных той перчинки, что была у них с Даней. Ни подколов, ни шуток, ни тычков под ребра и подзатыльников. С Никитой они общались мягко, порой через чур, слова нужно было подбирать тщательно. Сережа был вынужден думать о том, как они могут повлиять на ход их диалога. Сережа был вынужден думать о будущем.       И из-за этого он начал закапывается в прошлое. Коря и ругая себя каждый раз, он все равно продолжал откапывать в воспоминаниях насмешливые голубые глаза, сравнивая с ними Никитины зеленые. В какой-то момент стало мало и этого, и Сережа окончательно потерялся. Запутался в самом себе так же, как Даня постоянно путался в пододеяльниках или гирляндах, только вот не было никого, кто помог бы распутать. Сережа знал, что если попытается разобраться сам, то скорее всего сделает только хуже. И ему нужен был совет. — Костя, — однажды все-таки решился Сережа, скромно заглянув в зал, где Костя опять беззлобно переругивался с Юрой — Там, это, обсудить кое-что нужно. — А я тут зачем сижу? — оскорбленно вскинул брови Челябинск, но Сережа лишь отмахнулся и ушел на кухню, поджигая сигарету — Предатели. — Я отца твоего только-только за курение отчитывал, — устало выдыхает Костя но нравоучения не продолжает, смотря на парня со спокойной заинтересованностью — Что ты хотел обсудить?       Сережа о своих чувствах говорить не привык, да и не умел. Открывать душу и признавать, что он в этой ситуации беспомощен – не его стиль. Но и пустить все на самотек под девизом «Само пройдет» он уже не мог. Поэтому, затушив почти целую сигарету, сделал надрез на грудной клетке, выпуская через него часть своих переживаний. Он говорил, не отрывая глаз от собственного отражения в окне, и с каждым словом ему все больше хотелось замолчать и сжать губы до побеления — Ясно, — спокойно ответил Костя, когда Сережа замолчал, переведя на него искренний взгляд — Такое бывает, когда люди находятся в отношениях. Встреться с ним, поговори. — Он не согласится, если я просто позвоню ему и скажу «Привет, братан. Слушай, а давай встретимся, перетереть надо, может как-нибудь обратно состыкуемся?», — Сережа усмехнулся собственной фразе и сложил руки на груди, задумчиво покусывая нижнюю губу. — Значит на следующей неделе поедешь со мной и Юрой на собрание. Москва вызывал его по поводу экологии.       И Сережа поехал. Послушно нацепил чертов костюм и продумал с отцом идеальный план того, как можно незаметно снять и сжечь к чертовой матери галстуки, но они потерпели поражение. И с каждым шагом, приближающим Сережу к нужному кабинету, этот галстук душил все сильнее и сильнее. Пальцы тряслись от желания закурить и снять эту удавку, но он послушно шагал вперед по коридору. Потому что разворачиваться уже поздно, да и сбегать от проблем и трудностей он как-то не привык. До собрания оставалось почти двадцать минут, которые Сережа предпочитал провести наедине с самим собой, в каком-нибудь удаленном уголке огромного здания. — Я же сказал, что это не в моей компетенции, включите наконец свой мозг, — послышался в одном из кабинетов знакомый раздраженный голос, и Сережа просто замер, чувствуя, как болезненно сжалось сердце — Если не можете решить сами, то разговаривайте с Михаилом Юрьевичем. Меня не волнует, ваша проблема, что вы не можете с этим разобраться. Я в чужое дело не полезу, а если вас уволят, то ничего не потеряю. Всего хорошего.       Дверь рядом распахивается, выпуская разъяренную миниатюрную девушку в донельзя короткой юбке. Ее миловидное лицо с тонной косметики побагровело от злости и обиды, что было заметно даже через слой тонального крема и пудры, и Сережа лишь усмехнулся, когда она чуть не снесла его с ног. Он провожал ее взглядом, откровенно тянул время, потому что прекрасно чувствовал, как на него смотрят эти голубые глаза. Смотрит с удивлением и даже легким, каким-то растерянным испугом. — Грубо ты с ней, — усмехается Сережа и все-таки оборачивается, пытаясь улыбаться как можно более беспечно — Привет. — Привет, — небрежно бросает Даня, чуть хмуря тонкие брови, и выходит из-за стола, в своей любимой манере оперевшись о него бедрами и сложив руки на груди — С отцом приехал?       Сережа лишь кивнул и неуверенно перешагнул порог кабинета, закрыв за собой деревянную дверь. А Даня все следил за каждым его действием внимательным взглядом, красивый до безумия, он будто был рожден для классических костюмов. Стоял и молчал, а глазами кричал что-то, чего Сережа не понимал. Хотелось закрыть уши руками, лишь бы не слышать этого звенящего молчания, разрывающего барабанные перепонки. Внутри все чувства и эмоции концентрируются в одном месте, грозясь взорваться в любой момент и разорвать Сережу изнутри. Разбросать по всему этому небольшому помещению и выбросить сердце Дане прямо под ноги. Сережа зачем-то делает еще пару шагов, подходя к Дане на расстояние вытянутой руки, и замирает, будто натыкаясь на невидимую стену. Барьер, появившийся во время того разговора на кухне. И Сережа готов руки в кровь разбить и пальцы переломать, только бы создать хоть одну трещинку. — Дань, давай поговорим, — просит Сережа, пытаясь лихорадочно подобрать слова. — Давай, — соглашается Даня как-то слишком легко, и Сережа поджимает губы, переводя взгляд к окну за спиной Московского — Константин все-таки смог напялить на тебя галстук? Выглядит хорошо. — Прекрати строить из себя идиота, — хмурится Сережа и наконец смотрит на Даню, а тот будто только его взгляда и ждал. Улыбается уголками губ, приподняв подбородок, и держит чужой взгляд крепко, хватаясь за него двумя руками — Я понятия не имею, че ты ответишь, но блять, Даня, я уже заебался. Ничего у меня не поменялось и не прошло.       Сережа видел, как меняются Данины эмоции. Как тает на губах надменная улыбка, брови сводятся к переносице и подбородок опускается вниз. Грудь под тканью белой рубашки то замирает, то вздымается слишком высоко и часто, и Сережа прекрасно знает, какие эмоции сейчас крутятся внутри парня. Потому что ему самому хочется вскрыть грудную клетку, чтобы вывалить на Даню все свои переживания, чтобы он своими глазами увидел каждую частичку Сережиных чувств и переживаний.       Сережа уже держаться не может, потому что руки начинают дрожать еще сильнее и суставы скручивает, как при самой натуральной ломке. Он нуждается в дозе как никогда, поэтому делает нетвердый, почти неосознанный широкий шаг вперед и прижимает Даню к себе. Ведет самым кончиком языка по искусанным губам, укладывает холодную ладонь на горячую щеку и едва не падает, потому что голова кружится и его ведет, как школьницу. Ведет от того, как Даня притягивает его немного ближе, поглаживая пальцами тыльную сторону шеи. Ведет от того, как Даня вжимается бедрами в стол в попытке удержаться на ватных ногах.       Сережа не спешит, не углубляет поцелуй и не прикусывает игриво чужие губы в попытке подразнить. Потому что в этом поцелуе все его чувства, в этом поцелуе растворяется и он сам, оставаясь на Даниных губах. — Дубль два, я полагаю? — тихо смеется Сережа, отрываясь от поцелуя только чтобы заглянуть в сверкающие голубые глаза, напоминающие небо ранним утром. — Да, полагаю.