I Trust Myself to Live

Когда выживаешь словно себе в наказание, начинаешь невольно задумываться, не было бы лучше сгинуть там, на железнодорожных путях, чем лежать прикованным к больничной койке и терпеть беспомощность, пронизывающую каждую клетку лета. Кёджуро едва удается двигать головой, набирать в грудь воздух болезненными вдохами, - не говоря уже о том, чем заканчивались попытки поднять руку или привстать на локтях. Кочо с его диагнозом вокруг да около не ходила. Выжил одним чудом — сказала как отрезала. Как какуши удержали его на этом свете и дотащили до Поместья Бабочки, никто толком не понял, но их усилиями верная смерть обернулась затяжной комой, из которой Столп Пламени выкарабкался спустя месяц. Выкарабкался к нерадостным новостям о том, что меч в руки заново не поднимет и полной грудью воздуха не вдохнет. Кёджуро попытался. По врожденной годами привычке, первый вдох был пронизан дыханием пламени. Ожидавшая подобного Кочо тут же этот вдох сбила, накрывая ладонью рот и заставляя дышать через нос. — Вдохнете так еще раз - зальете кровью легкие. Тут никакая медицина вас во второй раз не откачает, Ренгоку-сан. Принимать горькую правду неприятнее, чем хочется. С такими ранениями лишний раз нельзя шевельнуться, не то чтобы надеяться на скорое восстановление. Кёджуро будто бы упал с пьедестала силы, на котором высился всю сознательную жизнь, — пьедестала, которого в упор не видел, пока Аказа его оттуда не стянул. Раньше Кёджуро никогда не причислял себя к тем, для кого была важна материальная сила. Неужто ошибался? Обманывался? Гордость, свернувшаяся клубком, ластившаяся покорным зверем, изредка поднимавшая голову только в присутствии отца, но всегда находившаяся под контролем, внезапно грозилась сорваться с цели. Ее разъяренный вой гремел в ушах с каждым приходом Кочо, поджимавшей губы на его остававшееся неизменным состоянием, с робкими визитами от Танджиро и его друзей, которые на удивление боялись шуметь в его палате и образцово себя вели. Кёджуро претили беспомощность и бездействие. Осознание собственной слабости вгрызлось в него акульими зубами и отказывалось отпускать, как бы он не старался его стряхнуть. Сила человека не материальная, повторял он про себя, как мантру. Ее нельзя измерить основываясь лишь на том, сколько силы вложено в удар. Сила - это нечто большее, духовное. Это совокупность множества факторов, которые составляют человека. Третья Высшая был предельно неправ, когда измерял эту самую силу по тому, как складно Кёджуро отрубал ему руки, как не позволял себя размазать в кровавое пятно. Так почему же сейчас только слова того демона в голову и лезли? Этот въевшийся в память, насмешливый тон, каким Аказа уязвлял его человечность. Кёджуро из раза в раз повторял, как глубоко демон заблуждался, что они не сходились в фундаментальных понятиях! Но чем был занят разум Кёджуро сейчас, если не отвращением к слабости, обуявшей его? Мерзко и тошно с самого себя. Столп Пламени, а тонул в пустых оправданиях! Словно бы искал предлог для раздражения, которое в нем скопилось. Что какой от него теперь прок, как от Столпа, если он даже со стаканом воды без чужой помощи справиться не способен. Еще сильнее Кёджуро ужасался, когда разум предательски нашептывал, что лучше бы он погиб на обломках поезда, чем выжил и оказался заперт в немощном теле, теперь не способным никого защитить. Объявившийся на пороге Сенджуро лишь слегка исправил положение. Визит брата одновременно облегчил тягостные думы и неизбежно напомнил, что где-то там, дома, ждал отец, который в отличие от Сенджуро навестить его не пришел. Не иначе как ответил недовольством об известии о едва не погибшем сыне, если Кёджуро правильно истолковал ярость Кочо, с которой она вошла к нему в палату в один день. Вопреки жгучему нежеланию об этом думать, Ренгоку Шинджуро так и стоял пред мысленным взором. Судил за слабость, попрекал за неудачу. — Говорил же, нет толку от тебя, сопляк, а ты не слушал, — насмехался мужчина тем же голосом, который всегда настигал Кёджуро в темные, одинокие часы патрулей. — Один несчастный демон, а ты и того не смог одолеть. Чего Кёджуро не хватало, так это по ночам, во мраке палаты, слышать следом за отцовским порицанием измывательство демона, по чьей вине он и получил неотвратимые раны. — А ты не соглашался со мной, — миндальничал его личный кошмар, миражом нависая сверху и обнажая клыки в хищном оскале. — Спорил, препирался. Погляди на себя сейчас! Не ненавистно тебе лежать бесполезным куском мяса, ни на что толком не способным? — Это ты меня таким сделал, — отвечал ему Кёджуро в мыслях, потому что не был способен говорить без боли в легких, которая запросто могла обернуться кровавым кашлем. — Да если бы не я, Кёджуро, до тебя бы добрался другой демон и сотворил бы с тобой тоже самое, — Аказа всё равно его слышал, потому что был порождением изможденного ума, а не настоящим демоном, необъяснимо преодолевшим живую стену из деревьев глицинии, ограждавшую Поместье Бабочки от внешнего мира. — А коли не демон, то твоя человечность. Сказать тебе, сколько Столпов дожили до старости? Сказать тебе, скольких убил я? Или, быть может, поведать, сколько вашего истребительского отребья подохло просто потому, что ни черта из себя не представляло? — Это наш- — Долг? — Глаза демона опасно сузились. Чернильные пальцы впились в простыню с той же легкостью, с которой могли бы впиться в податливую человеческую плоть. — Подохнуть, ничего не добившись? В этом твой долг? Если бы только наваждение простиралось так далеко, чтобы позволить Кёджуро как следует высказаться. Демон словно бы забыл людей, чьи жизни он защитил той ночью. Забыл, как Столп Пламени был готов отдать свою, лишь бы их лица обагрил восход солнца, а не поглотила беззвездная ночь. Только под пеленой праведного гнева крылась досада. Демон бередил раны давно обросшие коркой шрамов, ковырялся в них, как положено порожденному страхами и сомнениями фантому. Его едкие слова вторили пренебрежению отца, больно били и жалили в самое сердце. Ты никогда ничего не добьешься, говорил Ренгоку Шинджуро. Только погибнешь почем зря, бросал чванливо через плечо. Из-за этих самых слов поневоле думалось, вот куда привели все его труды. На больничную койку, к прозябанию калекой. К жалости, которую он вечно отторгал, избегая как огня, и к беспомощности, которой он никогда не знал, вознесенный на пьедестал дарованной от рождения силой. — Мои труды не бессмысленны, — разомкнул сухие губы Кёджуро, глядя уцелевшим глазом на одолевавший его мираж. — Никогда не были и никогда не будут. Убитые мной демоны уже не погубят иной десяток жизней. — Перебарывая жгучую боль в груди, он продолжил. — Столпы умирают, демон, потому что исполняют свой долг. Мы защищаем людей от вас. Рано или поздно, один из нас отрубит и твою голову. Мираж молчит, словно бы выискивает другую слабость в утомленном его присутствием истребителе. Нездоровый блеск вспыхивает в золотых огнях, и демон склоняется над ним вплотную. Чужое дыхание обжигает лицо, а на душе начинают скрестись кошки, но Кёджуро не в силах понять, отчего ему так неспокойно. — Меня так и тянет тебе кое-что показать, Кёджуро, — шипит Аказа, — чтобы ты, наконец, понял, чего на самом деле стоят твои так называемые труды и по чьей милости никто на том поезде не сдох. Какой бы кошмар Третья Высшая не пророчил, тянулись минуты, а тот всё никак не наступал. Кёджуро сморгнул наваждение. Его встретил до тошноты однообразный потолок и прокрадывавшиеся через приоткрытые ставни окон первые лучи солнца. Забежавшая к нему на утреннюю проверку Аой встрепенулась и всплеснула руками, когда заметила помятую простынь. — Что-то нам все-таки надо с вами придумать. Видно, что тело у вас ночью не отдыхает, если вы так простыню комкаете. — Аой задумчиво постучала пальцем по губе. — Боюсь, только отварами отпаивать, не иначе. Будь у Кёджуро больше сил, он бы успокоил юную помощницу Кочо и попросил её не переживать за него лишний раз. Однако, он сам начинал уставать от сновидений, приносивших нежеланные грёзы. Какие бы угрызения совести не обуревали его, а видеть и слышать отца ему не хотелось, что уже говорить о демоне, который всему виной. Он слабо кивнул Аой, соглашаясь с ней, и приподнял уголки губ в полуулыбке. Заметно приободрившись, девочка деловито засуетилась вокруг его койки, наводя порядок. Кёджуро, в свою очередь, прикрыл глаза, приветствуя тихие шорохи, вызванные её присутствием. Им он был рад куда больше, чем пригрезившемуся демону.