Before This Day Ends

      Лёгкая улыбка появлялась на его лице каждый раз, когда он начинал стучать пальчиками по клавиатуре. Все приветствия и добрые пожелания грели его сердце, ему просто так нравятся эти ласковые слова.       Сначала он не услышал, как в дверь постучали, Rocketeer, играющий из переносной колонки, заглушал все остальные звуки.       — Ликс, ты здесь?        Хёнджин стоял перед дверью с чем-то, напоминающим большую картину, обёрнутую белой бумагой. Феликс лишь недоумённо моргнул. А когда Хван вручил ему свою ношу, он окончательно запутался.       — Это тебе.        Феликс заметил одну из тех самых улыбок Хёнджина, когда он не мог справится с похвалой. Немного застенчивую, но что-то в сегодняшней ночи, очевидно, заставило его забыть о собственной робости.       — Это для меня?       — Да, — он выдавил смешок, и это было явным признаком волнения, свидетелем которого Феликс так редко становился.        Хёнджин залился краской. Это напомнило Феликсу об их доккаэби костюмах для выступлений с Thunderous. Румянец разливался от кончиков его ушей, алым закатом окрашивал щёки и спускался по шее.        Поддавшись какому-то инстинкту, Феликс взял руку Хёнджина, слегка её сжав. Он потянул смущающегося парня, и они оба сели на край кровати Ли.       — Могу я открыть? — блондин не осознавал, что его голос мог звучать так мягко, мог быть больше похожим на слабый шёпот.       — Конечно.       Глаза Феликса не могли не заметить, каким беспокойным был старший и как он болтал ногами туда-сюда, сидя на кровати.       Возможно, Хёнджин немного сбросил оковы своего образа для Феликса, возможно, так действовала полночь и его день рождения, но рука Ли не отпускала руку Хёнджина. Когда он, наконец, развернул картину, то увидел, что там были нарисованы они, держащие маргаритку — работа настолько тонкая и хрустальная, что ему было страшно даже прикасаться к ней. Тягучий голос Хёнджина нарушил тишину в комнате:        — Тебе нравится?       Большие пальцы Хёнджина ласково проводили по ладони младшего, невесомо, но бесконечно нежно, и настала очередь Феликса сгорать в бушующем пламени, разгоревшимся где-то изнутри.       — Это так прекрасно, Хёнджин.       Мои чувства к тебе. Твои чувства ко мне.       Феликсу было интересно, раскроет ли он по неосторожности все свои доселе неразгаданные загадки, когда, набравшись мужества, Ли осторожно поднял взгляд на Хёнджина.       — Я рад.       Хёнджин восхитителен. Но Феликс ни за что бы не смог дать название тому растущему облаку в груди, которое появилось, когда он заметил в глазах Хвана этот неописуемый блеск, который этой ночью был предназначен только ему.       — Доброй ночи, Ликс.        Неужели он почувствовал разочарование, когда Хёнджин слегка похлопал его по бедру, встал и направился к двери?        Почему он неожиданно ощутил пустоту, когда большой палец старшего вдруг перестал водить по его собственному?       Когда Хёнджин развернулся к нему спиной, он вдруг увидел все те ночи, когда тот запирался у себя в комнате. Феликс вспомнил тревогу на его лице, когда блондин ввалился к нему однажды вечером, но тогда он лишь отмахнулся от этого.       Когда Хёнджин развернулся к нему спиной, Феликс вдруг ясно представил себе то, как метались его глаза, с экрана планшета на полотно перед ним, когда он пытался создать свою собственную картину их мира, где они трепетно держат маргаритку.       И в этот момент он заметил маленькое пятнышко краски на виске старшего, прямо перед тем, как тот был готов закрыть за собой дверь. Его рот сработал куда быстрее, чем его разум:       — Ты можешь остаться со мной?       Феликс почувствовал себя абсолютно беспомощным.       Хёнджин повернулся к нему так быстро, что Феликс едва не рассмеялся. Возможно, не только его наполняло необычайно захватывающее волнение этой ночи.       — Что?       — Подойди, — Феликс смог только похлопать по свободному месту на кровати слева от себя, потому что, чёрт возьми, он сам едва понимал, что всё-таки осмелился это предложить.       Он поднялся и подошёл к столу, чтобы поставить на него картину, чертовски медленно и аккуратно, будто это была самая дорогая ваза в мире, за которой охотились все коллекционеры.       Он тяжело вздохнул, когда увидел, что Хёнджин занял своим телом, которое было куда длиннее и шире в плечах его собственного, почти всю кровать, едва ли оставляя Феликсу место на ней.       — Подвинься, — попросил он, недовольно скрестив руки на груди.       — Ты тоже будешь лежать здесь?        Феликс не удержался от того, чтобы закусить губу и покачать головой, потому что вопрос Хёнджина был просто нелепым.       — Ты ведёшь себя так, будто мы впервые будем обниматься.       — Теперь всё по-другому.       Простой и краткий ответ Хёнджина застал Феликса врасплох, и ему совсем не понравилось это ощущение.       Как будто он был настолько невнимательным, что не заметил тяжёлый наэлектризованный воздух и внезапный, почти лихорадочный жар, что повисли между ними.       И пока они лежали лицом к лицу, цепляясь краешками сознания за мысль, что такое уединение было редкостью в их жизни, оба не могли отрицать, что их смешанное друг с другом дыхание, вдохи и выдохи, заставляющие грудь подниматься и опускаться, едва соприкасающиеся ноги были совершенно новым видом близости по сравнению с тем, что было между ними до.       В одно короткое мгновение их губы соприкоснулись.       Но как бы Феликсу ни хотелось, Хёнджин ни за что не поставил бы свои желания выше чужих, и эта его черта сейчас ощущалась слишком сладостно-горькой для этих двух потерянных, одиноких душ.        Так что Феликс позволил себе зайти чуть дальше, минуя предупреждающие об опасности жёлтые знаки, которыми они оба окружили пространство вокруг себя.        Потому что была полночь, день рождения Феликса почти закончился, но Хёнджин смог согреть его тоскующее по ласке сердце теплом, которое он ещё долго будет хранить внутри.       Он никогда бы не представил, что услышит тихий вздох Хёнджина, когда их лбы соприкоснутся друг с другом.       Он был таким простым, таким честным, это было единственным, на что его хватило.       — И что мы будем делать дальше?       Они оба знали, что это риторический вопрос. Вместо ответа Хёнджин притянул Феликса к своей груди, так близко, так крепко.       Я надеюсь, что это тепло всегда найдёт путь к тебе.