doomed

столкни меня с края пропасти,

в твоем взгляде не хватает привычной робости.

остатки рассудка полыхают в огне,

в эту секунду мы с тобой наедине.

      Чонгук теряет суть происходящего ровно в тот момент, когда Юнги хватает его руку и утаскивает за стойку регистрации в их местной больнице. В голове чертова путаница всевозможных мыслей, что разрывают беспощадно, вверяют чистейшей панике, не позволяя и секундой дать прийти в себя. На повторе шепотом «не верю» разрывается между ними и, казалось бы, звучит слишком громко, но на деле тонет в чужих криках, примешанных слезными мольбами. Всё глаза спешишь зажмурить и скрыться в самом дальнем углу, дождаться конца этого ужаса, до последнего не позволяя и малейшей мысли о том, что случившееся — это правда, закрепиться в голове. Страшно от происходящего, страшно от самого себя, чья реакция выходит за всякие границы. Он откидывает голову назад и закусывает губу, старательно сдерживая нахлынувшие чувства, пока Юнги пытается что-то придумать. Только вот в последний момент не сдерживается и подползает к младшему, жмет дрожащее тело к себе и без собственной веры обещает, что все обязательно закончится хорошо и ничего с ними не случится.       Мина самого данная ситуация пугает безумно, а неверие накрывает с головой, потому что не бывает так, что во время обычного похода в больницу происходит подобное, не бывает так, что в один момент приходит понимание возможности в один момент потерять абсолютно все. И лишь поэтому он просит себя держаться, пока сам держит руку Чонгука, мольбами сыпля меж ними, чтобы скорее все закончилось.       Прихватив Чона за затылок, он утыкает его в свое плечо ровно в тот момент, когда у того срывается всхлип из-за услышанного выстрела, дополненного несколькими испуганными вскриками. Черт знает, почему стреляли, был ли это предупреждающий, чтобы люди успокоились, но Юнги рвет изнутри от элементарного незнания того, как стоит поступить, какую позицию занять и как себя вести, чтобы повысить шансы выбраться отсюда живыми. Кажется, так и с ума сойти можно. Неуместная усмешка срывается с его губ, пока дрожащие пальцы пропадают в копне чужих волос. Ему страшно отпустить сейчас Чонгука, а тот держится отчаянно, точно лишь в таком положении, лишь рядом с Юнги он может почувствовать себя чуть более спокойно, почувствовать себя в меньшей опасности.       Юнги не знает, какого черта, но именно сейчас он вспоминает все те моменты, когда Чонгук без сил совсем шел именно к нему и ничего не просил, простого побыть рядом. Воспоминания, точно пленкой, в голове проносятся, вытягивают всё внимание на себя и вынуждают пропустить тот момент, когда младший немного успокаивается и отстраняется.       — Боже, что на меня нашло, — хрипит он, отирая лицо влажными ладонями. — Нам нужно что-то придумать, — Чонгук дергает старшего за рукав и позволяет хмурости проступить на своем лице, когда тот не реагирует. — Юнги, ты меня слышишь?       Чонгук теряется с такого поведения Мина, вскакивает на колени и тянется руками к его лицу, просит посмотреть на себя и ответить хоть что-то, а тот смотрит так, словно не здесь совсем, на деле просто понимает, что еще немного и его попросту не хватит. Ему откровенно херово от их положения и собственной беспомощности. Он не вывозит своего признания в этой слабости. Страшнее всего сейчас потерять Чонгука, не быть способным как-либо защитить его.       Мне страшно, Юнги.       Он резко хватает Чонгука за руку и тянет на себя, стоит ему только увидеть позади него человека в маске. Что делать дальше — не знает, единственно не мог позволить забрать у него младшего, ринулся сам, не имея понятия, что из этого выйдет, будет ли так лучше, и лишь сорвался на крик, когда увидел второго мужчину, пришедшего за Чоном. Сил совсем нет, но сейчас попросту нельзя оставить попыток вырваться, вытянуть из чужой хватки младшего, что понять ничего не может до сих пор и смотрит Юнги точно в самую душу, без явного осознания переворачивая там все.       Их оттаскивают к остальным заложникам, возле которых столпилась небольшая группа людей с оружием. Стоит Гуку только ощутить свободу от чужого захвата, как он тут же срывается места и, падая, ползет к старшему, точно не слыша угроз не двигаться и не нарываться на пулю. Он бы хотел не двигаться, хотел бы не злить напавших, но попросту не выдерживает этих жалких метров, что расстелились между ними. Юнги едва не на автомате прижимает того к себе и тянет раскрытую ладонь, выставляя ее перед направленным на них автоматом, на повторе просит не стрелять и обещает, что они более не сдвинутся с места. Сейчас играть можно исключительно по чужим правилам.       Юнги наваливается на стену, возле которой они сидели, и укладывает на себя Чонгука, взглядом сканирует каждого из вооруженных, боясь упустить момент опасности, и все расслабиться не может себе позволить, пока чужие пальцы сжимают его толстовку все крепче. Хочется просто увести младшего отсюда, закрыть от всего этого ужаса, точно выдернуть из ночного кошмара, что реальностью оказывается.       — Прости меня, — почти неслышно разносится между ними.       Чонгук утыкается в его шею и прикрывает глаза. Стыдно, безумно стыдно за себя, за такую дикую слабость и непрекращающуюся истерику, что накрывает безостановочно без всякой возможности прийти в себя. На собственное состояние плевать, не хочется оправдывать себя таким образом, ведь сейчас это неважно, нужно держать себя в руках и что-то предпринимать, а не поддаваться панике, отдаваться всем этим эмоциям. Юнги не может бороться за них один, пока он только и срывается в истерике.       — Тебе нельзя волноваться, перестань, — шепчет Юнги в чужую макушку, поглаживая того по спине.       Он позволяет себе оторвать взгляд от одного из мужчин и осмотреть всех остальных. Юнги удивляется, как мог не замечать до этого стольких людей, как мог не слышать эти рыдания и испуганные крики детей, как мог не видеть весь этот ужас в чужих глазах, что точно отражение его собственного. Голоса тонут в рыданиях одних, пока другие отстраненно утыкаются в одну точку взглядом. Каждый внутри себя имеет это страшное осознание, о котором задумываться даже на мгновение больно. Верить в конец всего так просто — ужасно. Юнги к такому не готов. Всякая подобная мысль в его голове в одночасье топится, потому что он ни за что не позволит себе признать возможность конца, пока рядом с ним Чонгук, сжимающий его руку.       Со стороны доносится женский плач и детский голос, привлекающие его внимание:       — Мама, не плачь, пожалуйста, не плачь.

Flashback

      — Чонгук, не плачь, прошу тебя, успокойся, — Юнги взгляд испуганный никак не может остановить на чём-либо, но все продолжает трясти того за плечи. — Чонгук, блять, ты слышишь меня? — срывается он.       Что здесь произошло — он понятия не имеет. И картина, где младший сидит среди разбитой на полу посуды, ничего хорошего в голове не сеет, кроме чистого страха, провоцируя эмоции не из лучших. Он срывается, сам того не желая, и Чонгука пытается поднять на ноги, усадить на стул рядом, понять, что случилось, пока его не было, но того трясет всего и вряд ли удастся вытянуть из него хоть что-то внятное. То, что происходящее — правда, верится с трудом, но он настойчиво просит себя не терять голову, обхватывает лицо Гука ладонями и говорит не делать глупостей больше, пока отлучается в ванную.       В собственных руках дрожь расходится, стоит только вспомнить первые секунду, когда он зашел на кухню и увидел Чонгука. Черт, черт, черт. Внутри все вспарывает от нахлынувшего осознания, что острыми картинами вырезает все внутри. Его нельзя было оставлять одного, нужно было взять с собой, тогда все было бы в порядке. Кажется, сил в одно мгновение не становится. Юнги сжимает в руке намоченное полотенце и опирается руками о край ванны. Ему нужно вернуться, нужно быть с Чонгуком сейчас, только вот сдвинуться не выходит совсем.       Сейчас бы поставить все это на паузу, взять младшего за руку и просто отдохнуть от происходящего, зная, что у них все в порядке, никаких проблем нет. Только вот жизнь — фильм без возможности остановки. Он должен сейчас идти к младшему, должен успокоить его и пообещать им обоим, что больше не оставит даже на жалкие полчаса, потому что до откровенного боится за него.       Юнги поднимает взгляд на зеркало и видит в его отражении Чонгука позади себя. На нем лица совсем нет, кажется, тоже дрожит и хочет того же. Они оба до безумия устали, но держатся лишь ради друг друга в этот момент, как, в прочем, и всегда.       — Что произошло? — все-таки рискует спросить вновь.       Я уже не могу. Мое состояние сводит меня с ума.       — Ничего.       Они оба знают, что произнесенное — чистая ложь, но поднимать эту тему нет сил ни у одного из них. Склонив голову, Юнги сильно жмурится и все сдержать себя пытается, потому что не может уже от этого незнания, не может от припадков того, не зная, что с ним такое происходит. Ему, блять, элементарно страшно прийти однажды домой и увидеть то, что видеть не хотелось бы никогда. От одних только представлений подобного хочется вопить в голос, от одной только мысли внутри рвет на куски.       Чонгук осторожно подходит к старшему, прихватывает за руки и просит повернуться к себе. Совсем без слов как-то, не отводя взгляд от столь похожего на собственный, жмет к себе и позволяет уткнуться в шею, пока сам никак насладиться не может родным запахом, присутствием и просто самим Юнги. Сожаление вгрызается в ослабшее тело, топит без промедления, потому что правда жаль, безумно жаль, что с ним нельзя нормально, без всех этих сложностей.       Ни один из них не замечает, как они оказываются на полу, теряется в усталости и тот момент, когда младший засыпает на коленях Юнги, который сам едва держится на грани сна. Наверное, единственное, что не дает ему сейчас уснуть, — Чонгук, который даже во сне пытается прижаться ближе, сжимает его футболку и хмурится периодически. Порой так и хочется закончить все это, скинуть с себя безумный груз, только вот уже в следующее мгновение на полном серьезе желанно врезать себе по лицу за подобные мысли, потому что именно в такие моменты Юнги понимает, что попросту не может оставить того. Не по причине того, что Чонгук один не протянет. Они оба не протянут друг без друга.       Юнги склоняется ниже и целует осторожно того в висок, шепча тихое «мы с тобой через все пройдем».

End of flashback

      Спустя еще полчаса Чонгук значительно успокаивается, позволяет себе отстраниться от старшего и навалиться спиной на стену рядом с ним, усталым взглядом осматривая помещение. За прошедшее время мало что изменилось, но стало порядком спокойнее, если о подобном вообще можно говорить в такой ситуации. Тем не менее, напавшая паника у большинства отошла, позволяя взять себя в руки, пока со стороны напавших не происходит никаких действий. До сих пор никому непонятны их мотивы, ни одного слова об этом никто не обронил, оставляя всех заложников лишь гадать о возможном исходе всего этого. Чонгук цепляется взглядом за женщину, сидящую недалеко. На её коленях уместилась маленькая девочка, должно быть, дочь. Он резко отворачивается и запрокидывает назад, прикрывая глаза. Сложно сказать, какое состояние дается ему легче: нахлынувшая паника или полная осознанность, раскрывающая всю суть происходящего, всего этого ужаса.       Чонгук чувствует прикосновение к своей руке, но так глаза и не открывает, лишь скользит собственной, чтобы крепко сжать ладонь Юнги, притянуть к губам и оставить крепкий поцелуй. Сложно не поддаться нападающим чувствам, но приходится держать внутри себя весь этот ураган, сдерживать очередной взрыв, потому что они так просто здесь не закончат.       По телу проносится липкий холод, когда до слуха доносятся чужие шаги. Те явно приближают своего обладателя в их сторону. Чонгук с Юнги заметно напрягаются, пока мужчина, шедший к ним, вдруг не останавливается. Без видимой на то причины он вдруг направляется к женщине с ребенком, уже в следующее мгновение хватая первую за руку и силой намереваясь утащить её сопротивляющуюся. По более-менее спокойной обстановке разносится надрывный плач ребенка, перемешанный с просьбами матери оставить её. И Чонгук клянется себе, что не понимает, когда теряется во всем этом настолько, что, несмотря на крепкую хватку Мина, подрывается с места и заслоняет женщину собой, вынуждая мужчину в маске отпустить её.       Тяжелый хрип вырывается с губ, когда Чона валят на землю двое напавших, один из которых впоследствии направляет на него автомат. И черт поймешь, то ли глупец самый настоящий, то ли герой, раз вступился за женщину, только вот сейчас физически больно смотреть из такого положения на Юнги, на котором, казалось, лица нет. Все то, чего он больше всего боялся, чего так стремился избежать любыми способами, буквально стоит перед глазами. Он не осознает того, как ноги несут его к Чонгуку, не осознает своих бессмысленных попыток помешать удерживающим того, но вот уже в следующее мгновение стоит напротив, в той же позе на коленях и смотрит то ли с сожалением, то ли осуждением, потому что, глупый, зачем же ты полез вообще.       Хватка на руках Чонгука крепкая, из нее сложно вырваться, но стоит ему увидеть, что Юнги теперь находится перед ним, как все это становится сущими мелочами. Он на ногах едва держится, но всем своим нутром стремится к старшему, тянется к нему, отчаянно цепляясь, а перед собой видит лишь истинный страх и непрекращающиеся попытки упросить успокоиться, отпустить, потому что так только хуже делает. Он буквально молит слушать то, что им говорят, не ухудшать положение, от которого и так толком ничего не осталось, но у Чонгука в ушах сплошной вакуум, сквозь который ничего не слышно, по воспаленному сознанию бьет лишь одна мысль, твердящая, что именно он виноват в том, что происходит сейчас, что именно он навлек на них конец, который холодным дыханием шею леденит.       Юнги кричит, срывая глотку и отчаянно просит прекратить, когда младшего уже силой от него оттаскивают, бросая на пол и прижимая подошвой ботинок, чтобы не сорвался вновь. А тот не сорвется, сил совсем не осталось, это чертово отчаяние с головой накрыло, въелось внутрь, раздирая абсолютно все. Единственное, что перед глазами видит, — Юнги, чье тело всё дрожью пробивает. Он точно едва держится от истерики, не прекращает умолять не стрелять этих людей, клянется всем, чем только можно, что ничего подобного не повторится, но все обрывается в один момент, когда Чонгук в последней попытке срывается и буквально ползет на четвереньках к нему, а после лишь замирает с распахнутыми глазами, пока шум выстрела разносится по помещению.       Юнги прослеживает каждую секунду того, как Чонгук валится на пол, и молит об еще одной пули, но уже для него. Он не понимает, почему его больше не держат, почему вокруг вдруг такая тишина, но вот младший уже лежит совсем рядом, Юнги сжимает его ладонь и ни черта не видит от пелены слез на глазах, лишь улыбка из последних сил отпечатывается в памяти, выжигая все возможное внутри. Вокруг словно никого не оказывается и уже начинает казаться, что для Мина тоже пуля нашлась, что этот кошмар закончился и теперь их двоих ждет вечность вдвоем. Но звук чужих ботинок выбивает все эти мечты единым звучанием вместе с осторожным прикосновением к своему плечу той самой женщины. Юнги правда не винит ее, он правда понимает, что она не виновата, но злость не может свою сдержать, когда отталкивает её руку от себя, прежде чем вновь взглянуть на того, кто забрал с собой все.       Перед глазами застывает момент того, как Чонгук после выстрела свалился на пол.

Flashback

      Юнги присаживается на край стола в их спальне и с улыбкой наблюдает на то, как Чонгук сваливается на пол, когда весь такой счастливый, точно ребенок, скачет и вертится на постели. Легкий смех этих двоих смешивается во что-то единое, лаская слух и разбавляя тишину явно неуместную в атмосфере такого счастья.       — Боже, ты там живой? — Мин все никак успокоиться не может, но все же решает проверить того на целость после такого падения, но в следующее мгновение жалеет, когда Чонгук хватает его за руку и утягивает, заваливая на себя. — Твою мать, Чонгук, что ты творишь?       — Я просто счастлив. Ты же знаешь, что я всегда мечтал съездить в другую страну, а ты исполнил эту мечту.       Чонгук незаметно для себя успокаивается вот так, когда Юнги лежит на нем и дышит едва ощутимо, точно заснуть успел. На лице проступает легкая улыбка, стоит ему только почувствовать под своей ладонью чужое сердцебиение, что так подло выдает все беспокойство, разливающееся внутри старшего. Но вот он уже в следующую секунду приподнимается с Чона и зависает на нем, рассматривает уже давно заученные черты лица, все эти неровности, аккуратный шрам, густые брови, что чуть изогнуты под влиянием неутомимой радости. Так и бы и смотрел, если бы не ощутил на своей щеке осторожно прикосновения ладони, которую тут же целует, жмет к себе ближе и сдается еще больше, целуя в губы, топя всю нежность, что кроется внутри, в этом поцелуе.       Юнги никогда не чувствовал себя настолько счастливым с другим человеком, не желал кричать от чертового счастья, что рвало изнутри, в моменты, казалось, до боли бытовые. Не романтик совсем, не из тех, кто величал любовь самым главным в этой жизни и едва ли не чудом, но с появлением этого человека в своей жизни признал поражением в своих доводах ровно в тот момент, когда готов был на все ради него, когда ни одна трудность не становилась причиной всё закончить, когда глотки рвать был готов, только бы знать, что с ним все в порядке. Юнги никогда не жил кем-то до этого момента.       Он ловит на себе чужой взгляд, когда на мгновение отстраняется, прекращая этот медленный поцелуй, и мягко улыбается, когда младший чуток приподнимается и смотрит так, словно сказать что-то хочет, пока не выдает:       — Давай, когда окажемся в Бибури, первый день проведем в постели за поцелуями?       «Боже» едва слышно разносится между ними, когда Юнги тихонько посмеивается, притягивая младшего к себе обратно и утыкая в свою шею, когда заваливается с ним рядом. Обязательно, думает он, они обязательно так проведут самый первый день.       Потому что Юнги сходит с ума, делая Чонгука счастливым.

End of flashback

      Юнги без сил совсем сваливается на грудь Чонгука и никак не может успокоить себя, слезы чертовы застилают глаза так, что даже ничего не видно, но оно и лучше, ему бы вообще сейчас ничего не видеть, потому что к черту все это теперь, когда он остался один.       — Почему ты это сделал? — срывается он, без сил совсем ударяя его по груди. — Ты ебанный эгоист, Чонгук. Почему ты не подумал обо мне, когда творил это все? Почему, черт возьми?       Потому что Юнги сходит с ума, оставшись без Чонгука.