Last parting

      Эдвард зашел в гардеробную, закрываясь изнутри на цепочку. Прислонился лбом к двери, понуро выдыхая, сминая бутафорский пингвиний клюв, на скорую руку разукрашенный и слепленный несколькими неделями ранее. Руки не поднимались, крепко держали поломанный зонт в руках, упирающийся своим концом в пыльную половицу.       Нигма стоял, не двигаясь, не находя в себе сил отойти от двери, чувствовал кожей ее шероховатую поверхность, думал обо всем сразу, и при этом ни о чем. Очередное представление, очередные насмешливые кривляния, довольные крики зрителей, неодобрительный взгляд Ли, темный и притягательный, таящий в себе тайну.       Зарывающийся с каждым днем в него все глубже, изучающий и властный, он был слишком знаком, слишком привычен, вызывал в груди нечто забытое. Хотелось быть важным в этих глазах. Хмурая и задумчивая Томпкинс не говорила и не спрашивала, она молча смотрела и видела его насквозь.       — Прекрасное представление.       Эдвард сипло рассмеялся, наконец заставив себя оторваться от двери. Развернулся на каблуках, вгляделся в темноту, заполонившую крохотный кабинет, впился взглядом в родные глаза, загоревшиеся от света лампы, цепочку которой потирали бледные пальцы.       — Рад, что тебе понравилось.       Освальд. Холодный, чужой и беспристрастный он занимал собой высокое кресло, стоящее в единственном освещаемом углу. Не двигался, лишь пальцы переминали между собой короткую цепочку, оттягивали и накручивали вставшее в воздухе напряжение. Те же глаза, та же болотистая зелень, утягивающая и мрачная, в разы мрачнее, чем в день их первого знакомства, странный нездоровый блеск в глазах и предсказуемо поджатые губы.       Одетый с иголочки, как и всегда, с уложенной вверх прической, в идеально выглаженном галстуке, в начищенных туфлях и с неизменной тростью в ногах, гладкой и смертельно опасной, если знать, что она в себе таит.       Эдвард знал. Знал и стоял ровно, обнажая белые зубы, улыбался, опирался на зонт, кротко постукивая по его ручке кончиками пальцев. Освальд на улыбку не отвечал. Лишь слегка прокрутил свою трость, вздохнул, огляделся и вновь стрельнул взглядом, безуспешно пытаясь пробить невидимую стену между ними.       Эдвард держался, не выдавая возникшего в душе чувства, смутно похожего на потаенный страх.       — Нет, знаешь, я сначала даже не поверил. Думал народ спятил, иначе с какой стати такому злому гению, как Эдвард Нигма, вытанцовывать в столь грязном и отвратительном месте, беспричинно развлекая местное… даже и не знаю какое слово подобрать, не подскажешь?       — Отребье, — улыбка на лице Эдварда заметно поредела. — Ты хотел сказать «отребье».       — Все так, друг мой, — потухшая улыбка Нигмы перебросилась на чужие губы, растягивая их в брезгливом выражении. — И ведь смог как-то перебороть свое пренебрежение, удивительно даже. Вокруг столько грязи и немытых, с позволения сказать, людей, а ты, как я посмотрю, не особенно жалуешься.       — Не жалуюсь.       Ноги сошли с места, сами направились к столу, руки сложили на его поверхности зонт, потянулись к пуговицам на груди, медленно расстегивая одну за другой. Сняли драное пальто, легко прошлись по столешнице ладонями, стирая невидимую и несуществующую пыль.       — И на то, что ты теперь местная обезьянка, тоже не жалуешься?       — Что тебе нужно, Освальд? — не выдержал Эдвард, оборачиваясь к притворно улыбающемуся Пингвину. — Мы не друзьями расстались.       — Ты сам меня вынудил, — улыбка вмиг сползла с бледного лица, теперь изображающего на себе оскал. — Какого хрена ты творишь?       — Прости, я задел твои чувства? — Нигма удивленно прижал ладонь к груди, смотря исподлобья. — Представлениями?       — Ты подрываешь мой авторитет своими дурацкими шутками!       — Жалуешься? Мне? — Эдвард низко и гортанно рассмеялся, чувствуя нездоровое удовольствие от происходящего. — Пришел в место, где вообще удивительно, как тебя не покромсали на пороге, спрятался в моем кабинете, а теперь еще и жалуешься? Пошел вон, Освальд.       — Хренушки! — Освальд резво подорвался с кресла, в пару шагов преодолевая расстояние до Эдварда. — Считай это полуночное посещение жестом моей доброй воли. Я могу скормить тебя псам, Нигма, могу привязать за цепь к машине и поехать наслаждаться видами за городом, могу утопить с камнем на шее, хотя нет, погоди, топить я тебя не буду, уже проходили, не самый стопроцентный вариант, как оказалось, верно? В конце концов я могу просто перерезать тебе горло прямо здесь, не растягивая момент, но я пришел поговорить, как видишь, в надежде на плодотворное решение нашей ситуации.       — Да нет никакой нашей ситуации, — Нигма напрягся, упрямо приподняв подбородок. — И нет никаких нас. Ты не трогаешь меня, за что, если хочешь, я могу сказать тебе спасибо, а я не трогаю тебя. Меня это вполне устраивает.       — Ты каждый чертов день наряжаешься в МЕНЯ, — Освальд сорвался на яростный крик. — Насмехаешься надо мной, пародируешь, и это, ты считаешь, не трогаешь?       — Хорошо, физически не трогаю.       — О, прекрасно, мне стало лучше, спасибо, — Пингвин ядовито улыбнулся, выпучив глаза. — Прекращай этот цирк, предупреждаю в последний раз.       — Нигма, ты как там? — внезапно послышалось из-за двери, и Эдвард, замерев, обреченно прикрыл глаза. — С тобой все в порядке?       — Да, Ли, не беспокойся, — крикнул он в ответ. — Я скоро подойду.       Когда шаги за дверью наконец стихли, а Эдвард после затянувшегося молчания нашел в себе силы открыть глаза, он увидел багровеющее лицо, гневно раздувающее ноздри.       — Что?       — Серьезно, Томпкинс? Тебе жить надоело?       — Не понял.       — Гордон тебя прикончит.       — Освальд.       — Ты совершенно, абсолютно не понимаешь какого хрена ты делаешь, верно?       Освальд протер лицо ладонью, отходя на шаг назад, позволяя теням скрыть его в своих объятиях. Эдвард стоял прямо и ровно, водил глазами по скрюченной фигуре, склонившейся над тростью, по задергавшейся ноге, напряженной спине, обтянутой одним из многочисленных дорогих костюмов. Взгляд остановился на подрагивающих бледных губах, нервно облизывающихся и подбирающих слова.       — Хорошо, я тебе заплачу. Вряд ли ты делаешь то, что делаешь из-за невыносимой скуки. Сколько?       — Мне не нужны деньги, — нахмурился Эдвард, присаживаясь на край стола, упираясь в него руками. — Людям нравится, когда я в твоем образе, вот и все. Ни больше, ни меньше.       — В альтруисты заделался? Ладно, — Освальд прикусил щеку, резко обернувшись к Нигме. — Что мне сделать, чтобы ты прекратил свои кривляния? Дома бедным, еду голодающим детям, коробки с мылом, что тебе нужно?       — Могу я спросить, почему ты пытаешься договориться со мной, вместо того, чтобы воткнуть мне нож в горло, как и собирался? Я здесь, стою перед тобой, без охраны и оружия, как видишь. Подрываю твой авторитет и снова отказываюсь давать тебе то, что ты хочешь.       — По той же причине, по которой ты выбрал образ Пингвина, вместо любого другого.       В комнате повисло тяжелое для обоих молчание. Они вновь вышли на скользкую дорожку, политую кровью и слезами тех, кто остался в памяти развеянным на ветру прахом. Смотрели уперто, не отворачиваясь и не разрывая зрительного контакта, стояли каждый на своем, не двигаясь с места.       — Ты выставил меня на улицу, Освальд. Заморозил, а потом выгнал. И благодаря тебе у меня ничего не осталось, какой у меня был выбор?       — Я оставил тебе жизнь, если ты помнишь, — Освальд приблизился к Эдварду, из-под нахмуренных бровей наблюдая за гуляющим под кожей кадыком. — Ты так рвался стать кем-то значимым. По итогу, когда я тебе это позволил, спокойно отпустил и приказал никому тебя не трогать, наконец забыл о нашей истории, как о страшном сне, ко мне приходят и говорят, что, мол, Нигма переодевается в меня и выпрыгивает в какой-то дыре в Нэрроуз. После всего, что с нами было, ты все еще не отпустил прошлое? Эдвард, посмотри на меня и объясни, будь добр, что с тобой творится.       — А ты отпустил? — Нигма оторвался от стола, опасно сокращая дистанцию. — Ты мог отправить кого угодно за мной, мог приказать привезти меня к тебе, если так уж хотелось увидеть мой позор воочию, но вот мы здесь, ты и я, снова спорим и плюемся ядом. Ты пришел, чтобы попросить меня перестать паясничать, как ты говоришь? Хорошо, если тебе так важно, я согласен.       — Вот так просто? — сглотнул вставший в горле ком Освальд, ощущая, как трещит по швам мнимая маска безразличия.       — Вот так просто, да.       Сокрушаясь на самого себя, проклиная собственную слабость, Нигма блуждал глазами по лицу, отпечатавшемуся в его памяти болью и разочарованием. Смотрел в заблестевшие глаза, не сводящие взгляда с его шеи, смотрел на острый подбородок, вздернутый кверху, на изогнутые в молчаливой мольбе брови, на губы, приоткрытые в очередном немом вопросе, и постепенно приходил к пониманию, что именно он видел в глазах Ли ежедневно.       Глубокий темный взгляд был полон томной тоски и тщательно скрываемой печали. Они были полны скорбью и сожалениями, невыраженными чувствами, оставшимися тлеть глубоко внутри, за стенами похолодевшего запертого сердца. Ли смотрела с вызовом, уверенно и непринужденно, но при каждом взгляде на нее Эдвард цеплялся за что-то, чего не мог понять и верно интерпретировать.       Но понимал теперь, наконец встретившись взглядом с блестящими глазами напротив.       Пингвин держался гордо и упрямо, стоял ровно и неподвижно, но глаза всегда выдавали его с потрохами, и на сей раз Эдвард был абсолютно уверен в том, что видит перед собой.       Одним осторожным движением он притянул к себе Освальда, обхватывая его руками, позволяя горячему лбу уткнуться ему в шею. Ключицы обожгло жарким дыханием, но Эдвард продолжал стоять молча, сжимая хрупкое тело в объятиях и зарываясь носом в вихрастую смоляную макушку. Смотрел на дверь, не отрываясь, сдержанно сжимал трясущееся туловище и чувствовал, что, наконец, готов двигаться дальше, не взирая на прошлое.       Освальд дышал тяжело, не сопротивлялся, а через мгновение выпустил трость, громко роняя на землю, чтобы ухватиться трясущимися руками за спину Эдварда, судорожно сжимая пальцами легкую ткань. Бормотал что-то тихое в шею, сопел носом, прижимался ближе, держась за то, что было некогда дорого, словно боясь отпустить, опасаясь повторного падения в мрачную водяную толщу под траурные крики летающих чаек.       Расплывался в улыбке, не верил своему счастью, податливо тянулся к лицу, чтобы лишиться последних остатков воздуха от тихого, брошенного в пустоту единственного, но самого предсказуемого для окончания их истории слова:       — Прощай.