На своём месте

– Где он? Не полагаясь на ответ, просканировать взглядом гостиную. Привычная пресная обстановка, ни одной цепляющей глаз детали, ничего нового. Никого. И от этого... не по себе. – Эндрю... Слушай, ты присядь, хорошо, да? Нет, ну, ладно... Ники маячит за спиной нервной тенью. Берёт что-то со стола, кружку, судя по звуку, делает два шага вглубь комнаты, появляясь в поле бокового зрения, вертит в руках действительно кружку, мнётся, отходит назад, ставит её обратно. И снова – без изменений. Всё такой же трус. Впрочем, в чём-то даже смелее него самого. Всего лишь в одном аспекте. – Аарон, – наконец вытаскивает из себя Хэммик обречённо, – он... Он всё ещё под арестом. Обернуться. Отметить, как кузен безотчётно, а быть может, вполне дальновидно, пятится к двери, продолжая лепетать: – Но адвокаты носом землю роют, точнее, носами, их же двое... Короче, они почти уверены, что добьются его освобождения под залог до суда. Только залог вот... Принять к сведению. Отложить для обдумывания на потом. Решать накопившиеся за время вынужденного отсутствия проблемы по их убывающей приоритетности. – Мимо. Давай по новой. Где он? Ники давится на полуслове, смотрит поражённо настолько, что, кажется, забывает трястись от страха. Поднимает руку к груди, не глядя, теребит пуговицу на рубашке, с исступлённым отчаянием отпускает, чуть не оторвав. – Твой родной брат за решёткой из-за убийства, которое он ради... А ты даже не... Господи, Эндрю!.. Помнить о терпении. И что оно не бесконечно. Убедиться, что пока нет нужды напоминать об этом вслух. Кузен Хэммик явно собирается говорить дальше – в испуганных глазах проступает что-то отдалённо напоминающее безнадёжную, злую решительность. Ну надо же. – А, Кевин Дэй вернулся в команду Эдгара Аллана, если ты об этом. Добавить новую информацию к уже имеющейся. Уточнить, скорее для самого себя: – Значит, играм конец. – Ну, кто-то, может, ещё и поиграет за несокрушимых Воронов, – Ники фыркает с напускным сарказмом, плохо прячущим истинное волнение. – Лисам-то давно кранты, с тех пор как нас нахер вышвырнули за недобор... – Что? Срочно восполнить неожиданный пробел в знаниях. Ники косится с подозрением. Произносит осторожно: – После передоза Гордона. Сэта. Ты что, забыл? По распахнувшимся глазам проверить, не врёт ли Хэммик. Удовлетвориться – не врёт. Указать кузену его место, чтоб не забывался впредь: – Я спрашиваю, ты отвечаешь. Забавно: скажи человеку, что можешь его "поставить на место", и это вряд ли ему понравится, но предложи ему же "расставить всё по местам" – и реакция будет противоположной. Встряхнуться. Запрятать куда подальше бесполезную мысль, – его будут слушать и делать, как он скажет, независимо от формулировок. Хэммик смотрит с опаской и молчит, смиренно ожидая вопроса. Воспользоваться паузой. Сопоставить доступные факты. Прислушаться, уж не ядом ли разочарования внутри разливается открывшаяся правда?.. Оборвать самокопание. Сосредоточиться на главном: он нарушил обещание, не сдержал слово. Озвучить простой и единственно верный вывод из этого: – Я убью его. Где он? Не успеть – слишком много эмоций проносится на подвижном смуглом лице кузена одновременно, чтобы сразу определить преобладающую. – Да о чём ты, чёрт возьми, Эндрю?! – Ники чуть ли не стонет. – Не перебор с убийствами на одну семью, а? И где кто? Лидирует всё же замешательство. Такое искреннее, незамутнённое и непритворное – не сыграешь. Вспомнить, как ненавидишь игры. Отбросить воспоминание вместе с усилившимся на пару процентов с момента, как переступил порог этого места, неопределённым ощущением. Вернуться к насущным вопросам. Просто изначально ошибочный выбор комнаты для получения ответов. Исправить незамедлительно.

* * *

Все двери комнат в общежитии спортсменов примерно одинаковые. Как и замки в них. – Тебя, блядь, стучаться не учили?! Бойд и Уайлдс, отлепившись друг от друга, подскакивают с дивана, будто ошпаренные. Абсолютно не заботят ни они, ни их личная жизнь. – Рад снова видеть тебя, чудовище. Произнесённое с язвительным презрением прозвище – тоже. Что действительно важно сейчас – спальня. Небрежно, явно наскоро застеленная покрывалом нижняя койка двухъярусной кровати. Старое выцветшее пятно на ткани, наполовину скрытое потрёпанным конспектом. На контрасте с ним верхний ярус зияет нетронутой чистотой. И пустотой – отсутствует даже матрас. Как будто другой живущий здесь студент вдруг ударился в радикальную аскезу. Или как будто здесь и вовсе не живёт... – Рад видеть, – повторяет с той же неприязнью появившийся в дверном проёме Мэтт, – что ты по-прежнему ебанутый на всю голову. Оскорбление, брошенное с нескрываемой враждебностью. Учесть. Внести в негласный список помех самой нижней строчкой. – Похоже, он окончательно отъехал в той больничке. – Дэн, напряжённо скрестив на груди руки, с мрачной решимостью встаёт рядом. – Очевидно, проблема была не в таблетках. Кадры тянувшихся вечность недель в клинике против воли проносятся перед внутренним взором. Прекратить. Загнать в дальний угол. Сосредоточиться. Истеричный вопль, отвлекая, помогает. – Эндрю, ради всех святых!.. – У вас семейное – врываться без приглашения? – холодно интересуется Дэн. Прибежавший следом на шум Ники бессильно отмахивается от Уайлдс, поднимая свой мобильник над головой точно белый флаг. – Я звоню тренеру! О. Тренер Ваймак. Уж он-то сможет объяснить. Должен потрудиться. Телефон ложится в ладонь привычным весом. – Я сам. – Ага, заодно и познакомитесь заново. Звук соединения на линии. – Тренер. – Эндрю Джозеф Миньярд. Сказал бы я, что снова рад тебя слышать, да повременим пока с этим. Действительно. К делу – без долгих предисловий: – Нападающий основного состава Лисов. Десятый номер. Имя? – Что ты?.. В смысле, что ты уже успел натворить?! – Имя, тренер. – Джейни, – отвечает Ваймак после долгой тишины в трубке. – Джейни Смоллз, десятый номер в основном составе. Была раньше. До того инцидента... Но причём тут вообще?.. Эй! Исходящий вызов: завершить. Списать происходящее на массовое помешательство, с мстительной жестокостью спланированный розыгрыш. Чертовски смелый, надо отдать должное. И надо прояснить этот интересный момент с единственной, кто точно не осмелится ему врать и не побоится сказать правду. Но сначала ещё кое-что. Перейти на немецкий: – Аэропорт. Май того года. Кто ездил его встречать? Намертво прижатый к стене Хэммик болезненно морщится, хмуря брови. Затем в тёмных глазах мелькает проблеск понимания. – А, это ты про тот... тяжёлый случай? – тоже по-немецки предполагает кузен. Усмирить бешено скакнувший пульс. Взять себя в руки. Вернуть контроль. Кивнуть. – Да ты же и ездил, Эндрю. Вообще-то, тренер поручил это мне, но ты тогда... Не дать тупому, ватному облегчению затопить сознание. Заявить своё право на честный ответ – локтем к судорожно поджавшемуся горлу: – Итак, последняя попытка, чтобы не пришлось пожалеть о твоём жалком существовании: где он? Ники пристально вглядывается в лицо кузена, словно надеясь обнаружить там какой-то подвох. – Ох, Эндрю... Ты правда не помнишь? От ошеломительного осознания Хэммик непроизвольно дёргается, забыв о своём положении, всерьёз рискуя пасть жертвой гнева непредсказуемого родственника. Но весь риск сходит на нет, как и крепкий захват у шеи, после хриплого, но уверенно произнесённого: – Из аэропорта тогда ты вернулся один.

***

– Эндрю. За недостаточно тщательно скрытым сочувствием в мирном голосе Рене он практически слышит фантомный хруст её обманчиво хрупкой шеи под своими руками. Он сжимает кулаки в карманах с аналогичным звуком. Единственное, что ему остаётся, поскольку до этого пальцы, привычно скользнув по предплечьям, вместо успокоительного холода ста́ли в ножнах нашли лишь прохладную голую кожу в неровностях шрамов. – С кем я ездил на ночные тренировки? Скажи мне, Рене. – Эндрю... На этот раз в её тоне сквозят печаль и страх. Не за саму себя, понимает он, когда звучит мягкий, но беспощадно чёткий ответ: – Ты ездил на ночные тренировки с Кевином, Эндрю. Всегда только с ним вдвоём.

* * *

Из-за высоты четвёртого этажа порывистый зимний ветер кажется сильнее, более промозглым, пробирает сразу до костей, но ничуть не остужает кипящий поток мыслей. Мутноватая жидкость в открытой бутылке расходится едва заметными кругами по поверхности. Пальцы рассеяно перекатывают две неприкуренные сигареты. Мимолётное движение на периферии взгляда. Тихий шорох обуви по щербатому бетону. Лёгкое дуновение сбоку. До непозволительной дрожи знакомый голос: – Привет. Не поворачиваться. Не смотреть. – Ты псих, но не дурак. Уже ведь и сам обо всём догадался, да? Тёмные волосы, карие глаза – обычная, заурядная внешность подёргивается дымкой, перетекает зыбкой волной, которая, забрав с собой всё лишнее, отболевшее и пережитое, отступает, являя в привычных чертах неприкрытую, новую правду. Поднести руку к лицу, но остановиться в паре сантиметров от кожи. Заглянуть в естественные, ясно-голубые глаза. Почти дотронуться до яркой меди волос. Почти. Не идти на поводу. Не поддаваться на провокации. – Готов выслушать твоё объяснение. Нил со слегка виноватой улыбкой разводит руками, отвечает полувопросительно: – Немного изменился за рождественские каникулы? Унять зуд на кончиках пальцев от необходимости прикоснуться. Сообразить, чем. Нил, склонив голову к плечу, молча наблюдает, как, чиркнув, вспыхивает зажигалка, поочерёдно подпаливая обе сигареты, огненным отсветом очерчивая резкость коротких, отрывистых движений. – Ты должен был оказаться побочным эффектом моих таблеток. Почему ты всё ещё здесь? На это Нил просто пожимает плечами: а что тут скажешь? Выразительным взглядом указывает на полупустую бутылку на краю крыши рядом с грубым ботинком. – Тебе не нужна третья зависимость. – Мне вообще ничего не нужно. Сделать долгую затяжку от одной сигареты. – Ну, раз не нужно, значит, ты сможешь с лёгкостью от этого отказаться. Взять другую между губ, глубоко, до самого дна лёгких, втянуть уравновешивающий табачный дым. Сконцентрироваться. Бороться. – Ты не можешь мной управлять. – А ты мной – да. Всегда да. – Ты – никто. Обжигающий ухо, проникающий внутрь вкрадчивый шёпот: – Никто. Кто угодно. Всё, чего ты хочешь. Зажмуриться крепко, до оранжевых вспышек в темноте под вé‎ками. – Я ничего не хочу. – Мы оба знаем, что это неправда. Не стерпеть – искушение слишком велико. Глянуть мельком. Натолкнуться на пронзительные голубые глаза, даже от быстрого взгляда в которые прошивает насквозь, прошибает пот, прогибает под тяжестью вскрытого чувства. Каждый раз — как в первый. Как в последний. Сморгнуть наваждение. Незаметно перевести дух. – Не смотри на меня так. Я пиздец как уверен, что ты – не ответ на мои вопросы. Нил послушно отворачивается и пропадает – сердце предательски пропускает удар, – чтобы через миг появиться точно таким же по другую руку. – У тебя не осталось вопросов. А я устал быть никем. – Ты всегда будешь никем. Звучать уверенно. Подчинить враз севший на холоде голос. Заставить этот приоткрытый блядский рот, этот проклятый идеальный профиль, горько дрогнуть. – Тебя нет. На самом деле Нила Джостена не существует. Нил с задумчивым видом провожает оплавленный фильтр первой сигареты в последний бесславный полёт до бетонной плиты. Хватит размениваться на полуправду. – Ненавижу тебя. Искры на конце оставшейся сигареты от очередной затяжки тлеют со зловещим шипением. – Не очень убедительно. Особенно учитывая то, что, ну, ты знаешь... – Нил качает рукой на уровне груди от себя до рукава чёрного шерстяного пальто. – Тебя никто не спрашивал. Развернуться всем корпусом. Принять бой лицом к лицу. – Меня не надо спрашивать. Нил, повторив движение, встаёт кривозеркальным отражением напротив. Вызывающе вздёргивает подбородок. – Как видишь, я способен и сам проявить инициативу. Отбросить чёртову сигарету вместе с остатком контроля. Добровольно капитулировать. Так легко — взять лицо Нила в ладони, так просто поддаться — податься вперёд. Сдаться безоговорочно. Преодолеть последний рубеж, нарушить границы, сломать все запреты уже без надежды остаться после прежним, неизменённым, незатронутым. Точно не целым. Не был таким и до этого. Никогда не был. Вот и всё. Весь мир теперь сводится только к этим губам. Даже если Нила Джостена нет, есть пылающая под подушечками пальцев кожа, есть горячие рваные толчки пульса на шее, есть раскалённые точки иллюзорных касаний. Они есть. Есть же? Прикосновение становится спусковым крючком, служит отрезвляющим предупреждением. Отклониться назад для того, чтобы выдохнуть: – Останови меня. В ответ – сухой, понимающий смешок. Найти силы отстраниться, оттолкнуть. Дать слабину: – Уходи. Соврать: – Я хочу побыть один. – Сделай так, чтобы я поверил тебе, Миньярд. В равной степени невозможно: видеть так близко эти зацелованные припухшие губы и отвести от них взгляд. – Проваливай, Джостен, пока я не скинул тебя с крыши. – Попробуй, – Нил бесстрашно разворачивается спиной к пустоте, раскидывает руки, опасно балансируя на самом краю, – и я утяну тебя с собой. Ветер треплет ткань свободной, не по размеру широкой толстовки. Рука против воли тянется вперёд, за тем, чтобы удержать? подтолкнуть? Есть разница? От дразнящей улыбки сводит нутро. – Думаешь, не смогу? Мнимое тепло чужого тела растворяется под открытой ладонью, распадается на частицы света в морозном воздухе позднего утра. Остаётся лишь голос, чей именно – не разобрать, не различить, не разделить в голове: – Думаю, ты самоубийца иного сорта. * Подожжённый кусочек пепла от удара вылетел, но сигарета, брошенная раньше, всё ещё тлеет, пуская тонкую струйку дыма над тротуаром. Нил, соткавшись из ниоткуда в полуметре от окурка, подходит, поднимает его и, чуть помедлив, зажимает между губами. Вскидывает голову. Ловит внимательный взгляд. Прежде чем бесследно исчезнуть за слепящим солнечным бликом на стекле опустевшей бутылки, он издевательски салютует вверх двумя пальцами от виска: – Ничего, повезёт в другой раз. * Эндрю Миньярд не верит во вторые шансы. Без исключений. Даже для самого себя. Прежде всего. Он больше не смотрит вниз. Он делает шаг вперёд.