верни мое солнце

забери солнце с собою

оно мне не нужно, веришь?

оно меня больше не любит

оно меня больше не греет

сережа только сильнее в одеяло кутается, когда из приоткрытого на проветривание окна слышатся чужие голоса и щебет птиц. организм требует вместо положенных восьми все двадцать четыре часа сна, акума тоже противится просыпаться в такую рань. врагу не пожелаешь проснуться от шума улиц, а себе так тем более. но бороться с пробуждением не получается, когда в комнату любимая мама с грохотом заходит, еще и хлопая дверью. — значит так, ленота, быстро поднялся, — начинает она, обходя кровать с сонным сережей. противно скрипят кольца карниза, когда мама шторы раскрывает, пуская ненавистный солнечный свет. сережа солнце ненавидит. особенно весной, когда оно только начинает печь нестерпимо. светит в глаза, мешая видеть дорогу, потому что акума в очередной раз очки солнечные где-то потерял, а на новые даже не думает тратиться. — ну-ка, давай, давай. я тебе завтрак на столе оставила, покушаешь — сходи погуляй. и тебе полезно будет, и комнату проветришь. — хорошего дня, мам, — бормочет сережа, а носом из-под подушки даже не думает высовываться. женщина покидает комнату, вздохнув и наверняка подумав что-то вроде «поднять — подняли, а разбудить забыли». хлопает уже входная дверь, от чего сам сережа дергается. зевает, раскидывая руки в стороны и потягиваясь, а потом думает, что меньше всего сейчас вставать хочется. да и некуда, в принципе. в брошенный уник, в котором он лишь курить научился? или с друзьями, которые остались в прошлом, которое из-за одного белого порошка все еще спутанное. потихоньку, но все-таки он привык к такой жизни. спокойной, в смысле. нет тебе «друзей»-нариков, никаких пьяных девушек, что только в трусы тебе залезть хотят. а в душе кроется тот комочек мерзкий, что говорит «а ведь тогда тебе не было одиноко». завтрак остывает к тому времени, как сережа полностью встает с мягкой нагретой кровати. в голове перекати-поле, в руках кружка с мутной от таблеток водой. единственные колеса, на которых существовать пытался акума — ебучий анальгин, что хоть как-то головные боли и давление уменьшает. согнуться за столом, опустив голову на локти, пока кипит чайник и жизнь вокруг— ежедневный ритуал. обязательно с мыслями о будущем, которое с каждым днем все меньше и меньше радует, и о том, насколько же сам акума ничтожен. глаза открыты, смотрят в деревянную столешницу, но мысли летят одна за другой. куча, невозможно одну единственную схватить. как рой назойливых мух, что отголосками свое жужжание отдают, а это все больше и больше давит. акума думает, что только панической атаки ему не хватало до полного набора в свою копилку заболеваний. но столько мыслей всяких. одна хуже другой, это заставляет захихикать истерично, дрожа всем телом, будто в агонии. щелкает кнопкой чайник, вздрогнуть заставляя, и понять, что снова пусто в голове. анальгетики свое дело делают, особенно на его организм, полностью устраняя проблему через некоторое время. будто робот сережа заваривает себе чай, ставит мамой приготовленный завтрак в холодильник, и правда принимает ее просьбу прогуляться. только стоя у зеркала, он замечает свои синяки под глазами. — «как она меня еще нахуй не вышвырнула?» — думает акума о своей матери, что не получает от своего сына вообще никакой пользы, обратно только. лишний рот, лишний человек. пускай мама не раз говорила ему, что они справятся со всем, сережа уже не верит. не помнит, когда улыбался не натянуто, когда не существовало головных болей ежедневных. растрепанные во все стороны волосы, что даже расческа уже не в силах расчесать. а еще отросшие корни, что пора было давно закрасить в какой-нибудь черный. акума всегда подтверждал, что ненавидит цвет своих волос. — «он слишком обычный», — объяснял он, когда было кому. даже несмотря на то, что сейчас весна только в свои руки берет все, кутаться в худак приходиться. руки акума засовывает в карманы, заодно и телефона наличие проверяя. морщится, когда ветром его волосы во все стороны крутить начинает. сережа решает прогуляться до магазина через детскую площадку, что как раз через пару дворов от него была. конечно, в магазине то особо ничего и не надо было, но за какой-нибудь дурацкой шоколадкой или энергетиком на край, можно пройтись. хотя он так быстро уматывается от того, чтобы просто пройтись по улице, что садится на первую попавшуюся лавочку, откидывая голову на спинку. где-то дети орут, начинают петь прилетевшие только что птички. только вот взгляд сам цепляется за какого-то парня, что очень внимательно следит за самим акумой. сережа не думает, что это действительно на него так пристально глядят, но иногда косится, ожидая, что тот парень прекратит. парень не прекращает. наоборот, дёргает своей башкой двухцветной, а потом встает с другой лавочки, шагая прямо к серёже, что напрягся тут же. нет. это не к нему. но парень тот любую надежду разбивает, ещё ближе подходя и нагло усаживаясь прямо к акуме на другой край. все равно слишком близко. — привет, — акуме стоит больших сил не дернуться, когда эти слова парень произносит. блять. явно к нему. сережа оборачивается неловко, глядит непонимающе и с подозрением, но ничего не получается на лице того парня прочесть. мало того, что волосы половину лица закрывают, так ещё и маску нацепил, придурошный. — привет, — кивает сережа, кривя губы почти что в улыбке. — дай свою инсту, а. меня кир зовут, кстати. а сережа в душе не понимает зачем кому-то его инста и нахуй этот долбаеб вообще ему представиться тут решил. — и нахуя? — вкратчиво спрашивает сережа, закидывая одну ногу на другую и поджимая ее чуть сильнее, чем следовало бы. — пообщаться с тобой хочу, — вообще не задумываясь отвечает кир, чуть ближе пододвигаясь, —ты прикольный. и все плохую комедию напоминает серёже, гложет мысль, что прямо сейчас кто-то крикнет "снято!", а это все было каким-то социальными экспериментом или просто пранком ебланским. — ну, давай ты мне инсту дашь, пожалуйста, — когда парень дёргается снова, то и копна волос двигается за ним, а ветер пару порядок убирает. сережа вглядывается в глаза темные, что черные почти даже. но нет, это карий. и отвлекаться на любую другую мысль кроме той, что этот кир сейчас попросил его инсту, даже неплохо. только кир видимо ждать заебывается. — ладно. просто достань свой телефон. на удивление, теперь акума слушается сразу же. достает из кармана джинс телефон, на автомате снимает блокировку, а потом телефон из его рук вырывают. — о, спасибо, облегчил мне работу, — усмехается кир, а сережа только может его усмешку представлять под маской. кир листает его рабочий стол, а акума даже не сопротивляется. и мысли не пролетает, кроме той, что его новый знакомый слишком резкий и напористый. почему-то это не только смешит, но и смущает. — на, я сам себя нашел. кир телефон обратно протягивает с инстой включенной, где аккаунт чей-то открыт. видимо самого кира, который в последний момент нажимает на "подписаться". — я себе отправил точку, чтобы точно знать, что это твой аккаунт. пока. и пропадает, убегая с лавочки куда-то. сережа даже не замечает куда, просто ещё секунд пять залипает на чужом профиле, где пара фотографий. вот сам кир со своими друзьями, видимо, фотка из лифта и еще одна, что четко мысль в голову акуме подкидывает. — «ненормальный чел, — на фотографии ванная, что ли, где парень лицо прикрывает телефоном, но руки и шея у него в крови. в раковине, что чуть-чуть видна в кадре, пиздец какая лужа красная. — конченный.» через пару минут сережа все-таки решает продолжить свой поход в магазин, хотя думает, что лучше бы прогулялся до ларька, что у дома. там и людей нет ебанутых особо, и сам бы дома уже сидел с баночкой флэша. *** сережа удобно кутается в плед, внимательно глядя за тем, что на экране ноутбука происходит. мать пообещала быть позднее обычного, что для него удивительным не было. в последнее время его родительница слишком часто возвращалась ближе к полуночи, а потом снова с утра только в лоб мельком целовала и убегала на работу. кажется, она сменила место, но что мама делает сейчас, сережа не знает. только спрашивает иногда, как женщина себя чувствует и что-то такое, а остальным не интересуется. какое-то аниме включил, теперь кушает, что на себя и на мать приготовил. до шеф-повара далеко, конечно, но хоть суп какой-то он вполне может сварить, чтобы банально не сдохнуть от недостатка энергии. моргает телефон каким-то уведомлением, издавая щелчок, что напрягает сережу. ему только мать может звонить, но там точно сообщение пришло. ставит на паузу серию, тянясь к тумбочке, где устройство оставил. — да блять, — выдыхает он устало, когда вчитывается снова в уведомление, наивно надеясь, что показалось. «zxcursed» «даров погнали гулять» сереже похуй. максимально похуй на желание какого-то уебка, он не собирается идти куда-то с человеком, что спросил у него инсту, доебавшись. но, сука, он промахивается, растягивая уведомление, а распознание лица, оказывается, так хорошо даже в темноте его ебало видит, что инстаграм открывается. — бля да ну нет, — почти стонет от горя акума, что теперь смотрит в экран телефона и мечтает разбить его. этот зхкурсед все еще в сети, ждет ответа, наверное. — «наверное, надо было не рождаться, — думает сережа, рассуждая о том, сколько всех проблем он уже видел. — неужели я правда ответить должен? смахивает на хуйню какую-то, чел ебанутый звать кого-то в десять ночи. тем более меня. тем более, блять, меня, надеюсь он меня ебнет нахуй топором».

«akumaqqe»

«чел ты ебанутый

какой гулять»

«zxcursed» «го ща у той же лавочки» сережа чувствует себя последним конченным уебаном, когда откладывает телефон в сторону, выключая и экраном вниз кладя. хлопает крышкой ноутбука, хватая его на руки и перекладывая на стол, вставляя в него зарядку. все равно скучный тайтл. а потом накидывает на себя толстовку, переодевается в какие-то первые попавшиеся штаны и берет наушники. телефон все еще держит бампером вверх, когда идет в коридор за курткой. не лето, холодно пизда, даже если акума просто выйдет на улицу на секунду. и только в лифте он все-таки включает устройство, глядя на то, как на его сообщение кир в ответ прислал какого-то кота, которого бомбой разрывает. — «не въебаться как смешно».

«akumaqqe»

«долбаеб

жди похуй»

нет, его не наебали. курсед, как его сам сережа уже начал называть мысленно помимо «сын говна ебаного», правда сидит на той же самой лавочке. его лицо и волосы освещает телефоном, куда кир втыкает, пока акума не подходит к нему ближе. — о, реально пришел, — кажется, кир правда удивлен. на его лице нет той маски, что днем была. теперь можно рассмотреть его лисью ухмылку, когда тот поворачивается. — я думал зассышь. — с хуя ли? — сережа садится рядом, но все равно на самый край, чтобы близко к этому безобразию не быть. — ты же не маньяк какой-то. а потом добавляет: — вроде бы. хотя я пока не уверен. кир смеется хрипло, а потом в улыбке широкой расплывается. — ну да, ну да, — но неожиданно слишком близко оказывается, пересаживаясь к сереже, — а может я маньяк-насильник и меня тянет на смазливых дед инсайдиков хиккованных? — ну, бля, мужик, тут дед инсайдик захиккованный только ты, походу, — сережа морщится, указывая на чужие волосы. а кир снова усмехается. — одно другому не мешает, — подмигивает он. сереже хочется засмеяться истерично от того, насколько абсурдно все. слишком много разных эмоций за день, он к такому не привык. — «хуйня какая-то, — думает он, снова оглядывая кира сверху-вниз. действительно выглядит как дед инсайд последнего поколения. волосы-шторы, татуировка на руке, которая у какого-то аниме-персонажа была. — бля-я, с кем я связался». — так куда пойдем? или ты на детской площадке меня хотел выебать и расчленить? — интересуется акума, поглядывая на искорки в чужих глазах напротив. и все-таки кир слишком близко сидит. — расчленить? не-е, такого я не говорил. хотя, глядя на тебя, — курсед оценивающе оглядывает его, наклоняясь, и поджимает к подбородку палец, — нет, жалко такую красоту рушить. — то есть, как маньяк ты меня не хочешь? — сережа не понимает, почему губы в улыбке растягиваются нелепой. — нет. только в платоническом плане, если. и это пугает еще больше, но, когда кир встает и подает сереже руку, он не отказывается. даже если еще пару шагов чужие пальцы его не отпускают. *** в квартиру сережа входит с до смешного вида улыбкой, натыкаясь на удивленный взгляд матери. — ты куда ходил так поздно? — интересуется она, хмуря брови в непонимании. в обычном состоянии сережа сидит дома, не высовываясь, пока не пнешь его и не скажешь прогулять в магазин. а тут сам смотался куда-то, да и вернулся не в состоянии уставшей тучки темной, а… в приподнятом настроении? — гулял, — честно отвечает акума, вешая куртку. разувается, все еще улыбается нелепо, в голове прокручивая воспоминания ночной прогулки. — час ночи, сереж, какое гулял? — сам не знаю, — все еще честно, ведь сережа даже не думал так поздно задерживаться с киром. — само вышло так. женщина плечами пожимает, уходя к себе в комнату. принять душ, стоя под горячими струями и снова думая, что не может быть так нелепо хорошо. нелепо. но хорошо. а еще он думает, что тоже ебанутый, как и кир, что вышел на улицу так поздно. курсед уломал его покататься вдвоем на качелях, заставлял в темноте, если не считать уличный фонарь, подтягиваться, а потом просто опрокидывал на траву, поджимая под себя. так нелепо, глупо и ебануто, но сережа улыбается шире и шире, вспоминая тот бешеный взгляд карих глаз и лисью ухмылку. не мерзко, ни капли, нет. просто… удивительно? сережа падает в кровать, чувствуя себя совсем выжатым и уставшим, но та усталость такая приятная. в сон так и тянет. телефон, что снова мигает сообщением, акума даже не трогает. завтра прочтет, утром в смысле, а сил совсем нет уже сейчас. «zxcursed» «ебейше погуляли мужик не откинься там во сне а то кого мне еще звать то спокойной ночи» *** — так, — начинает мать, когда видит, что акума все-таки решил проснуться. сережа аж дергается, когда видит ее за столом, кофе помешивая в чашке, — и с кем это ты ночью гулял? — ну, мам, — хнычет сережа, когда тянется к баночке с растворимым. — не мамкай мне тут, — беззлобно и с улыбкой кивает женщина, — я, конечно, все понимаю, не пятнадцать тебе, но все-таки. куда это тебя потянуло? и с кем? — а ты почему не на работе? — выходной, забыл, что ли? — мать делает вид, что не заметила смены разговора. — мы же договаривались с тобой, что сегодня дома и мы, наконец, можем вместе посидеть. — точно. а ведь из головы реально вылетело. раньше сережа радовался, когда маме выходные ставили, они целый день вместе проводили, компенсируя то, что он ее видит только с утра. совсем забыл из-за этой лисьей ухмылки, что единственная из головы не вылезает. — но мне интересно, из-за чего ты как забыл? — мать прячет улыбку хитрую за глотком кофе. — или из-за кого? — мам, даже не начинай. *** «zxcursed» «ток проснулся пошли в рестик я есть хочу а один не хочу» читает акума, как только в руки телефон берет.

«akumaqqe»

«какой рестик долбаеб иди сам себе приготовь что то»

«zxcursed» «я плачу»

«akumaqqe»

«не плачь»

«zxcursed» «долбаеб тупой я говорю я оплачу нам завтрак пиздатый а ты отказываешься тупой сын шлюхи»

«akumaqqe»

«это ты сын шлюхи я поел уже»

«zxcursed» «еще раз поешь значит ты блять веточка собирайся я уже к твоему подъезду иду и не выебывайся»

«akumaqqe»

«кто бы говорил зубочистка ебаная»

но последнее сообщение остается непрочитанным, а сам курсед из сети выходит. сереже неловко пиздец становится от того, что сейчас надо будет идти к матери и говорить, что он снова гулять. — мам, — будь он собакой, то точно бы стыдливо хвост прижал. — чего? — женщина что-то щелкает по телевизору. — я гулять. — чего, блять? какое гулять, ты только проснулся? мат из уст родительницы не был редкостью, но слышал его сережа не часто. только когда ситуация совсем плохая. — ну там… как сказать. — как есть, очевидно, — пожимает плечами мать, теперь внимательно на него глядя. — чего молчим? — я друга нашел. гулять зовет. — не нравились мне никогда твои друзья, — вздыхает она, цокает и обратно пульт берет. — чего стоим теперь? иди давай, только не к часу ночи возвращайся, ладно? акума лишь кивает, радостно улыбаясь. хлопает дверь комнаты, а за ней через пару секунд и квартирная. — ты не нравишься моей маме, — важно начинает сережа, как только из подъезда выходит. — нихуя новость, — а киру смешно, — ладно, погнали, тут классный рестик есть рядом. накормлю, умою, одену и верну маме в сохранности, чтобы понравиться ей, так уж и быть. — еблан, — усмехается сережа, но шагает за киром, что почти сразу с места срывается. *** курсед вытаскивает его из дома почти каждый день, однажды гонит с ним за город с газом в пол, а акума улыбается и смеётся от адреналина в крови. курсед на водительском улыбается пьяно, чужую руку обхватывая покрепче. подумать только, знакомы неделю где-то, а сережа позволяет ему все. позволяет себя трогать, хватать за руки. позволяет себя поцеловать до бабочек в животе, когда они встречают ярко-алый закат на берегу какого-то озера. солнце только опускаться начинает, обливая небосвод разными цветами, а курсед заваливает акуму на песок, зарываясь ему в волосы руками. целует до опухших губ, обхватывает и прижимает к себе. — ты мне понравился, — шепчет, а у сережи сердце останавливает от каждого прикосновения к своим губам. они встречают алый закат с бутылкой вина и друг другом. пьют какое-то полусладкое, что у кира в салоне нашли, прямо из горла. снова целуются. на закуску чужие губы, а не какие-нибудь пижонские сыры. слаще, вкуснее, приятнее… разглядывают звезды, что еще не скрылись за облаками. акума лежит на его груди, а кир его к себе крепко-крепко прижимает. курсед вытаскивает его неумело кататься на скейтах, водит в рестики и не задумывается о том, как будет жить завтра. акума все чаще и чаще начинает думать о будущем за них двоих.

круглая как солнце таблетка лечила

я тебя люблю, но забыл твое имя

с ней или с тобой моя боль уходила

но лишь когда исчезну я исчезнет причина

— хочу на море, — говорит кир, глядя на воду, которую ветерок едва покачивает. — никогда там не был. хочу залезть, по пояс так. знаешь…— а потом смотрит на акуму, у которого внутри что-то переворачивается, — с тобой хочу. он закрепляет это обещание, когда солнце совсем выходит, поцелуем. *** а потом курсед знакомит его со своими друзьями. как раз те самые, что на той фотке в инстаграме были. и в живую выглядят намного лучше. как минимум миша, которого зовут все кусакабе хотя бы потому, что лицо не болезненного зеленого, а свежее и трезвое. — никита, — представляется тот, что с белыми волосами, протягивая руку. приятная, как оказалось, компания, хорошее вино, но банка пива в руке. и сережа неплохо вливается к ним в разговор, на что получает гордые взгляды чуть поплывших карих глаз. никита и миша рассказывают что-то, а акума внимательно слушает, каждое слово пытаясь запоминать. все-таки давно он не общался просто так. просто с людьми, которых мог бы назвать «больше, чем знакомые». конечно, с первой встречи двое парней не стали ему кем-то близким, просто приятные люди. но общаться с ними, как в этот вечер, акума бы хотел. только вот смотрят они слегка печально на него в ответ, будто сочувствуют заранее, что акуме не повезло с курседом заговорить. уходят на кухню в один момент, а кир как раз ставит на пол бутылку вина какого-то. и к акуме подсаживается, пристально рассматривая. глазами одними разрешения просит, а сережа кивает. просто кивает, просто отвечает на нежный поцелуй, что такими чувствами пропитан. снова до бабочек в животе. *** снова кир его вытягивает в цивилизацию, в этот раз без кого-то еще и не в ресторан перекусить. просто прогуляться по парку. пока неожиданно с неба не закапало. дождь начинает усиливаться, но они находят беседку, добегают до которой за несколько секунд. — совсем не вовремя ливнул, — вздыхает кир, устраивая свою голову на бедрах у акумы. глядит вверх, но только пунцовые щеки видит. — че ты как пятиклассница смущаешься? я еще даже не делал ничего. сережа предпочитает промолчать и не спрашивать, что он там собирался еще делать. по крыше стучат холодные капли, парочка успела натечь за шиворот, пока они бежали, но не смертельно. так спокойно, кажется, ему никогда не было. — может ко мне? — неожиданно предлагает кир, когда в своих волосах чужую руку чувствует. — так не хочу уходить от тебя. и акума правда шокирован такой искренностью. он удивленно вниз глядит, а кир усмехается кончиком губ, когда пальцы поглаживать перестают, замирая. — давай. и как-то само собой выходит, что они уже через пару минут раздеваются у кира в квартире, вешая куртки. даже если акума промокнуть немного успел под дождем, то слова кира, что он хочет чуть дольше побыть рядом, греют. — я доставку закажу, хочешь? — курсед проходит на кухню, кивая акуме, чтобы за ним шел. —не, мне не очень, — сережа чуть хмурится. а потом сам предлагает, рассуждая, что можно и открыться немножко: — может вместе что-нибудь приготовим? кир садится на диванчик, что у стола. — например? — он снова ухмыляется, голову на руку укладывая, по-лисьи глядя снизу на акуму. — пиццу могу намутить нам, — акума глаза отводит, краснея бездарно пятнами. — давай. че делать надо? — а потом в смехе заходится, теперь пряча голову в сгибе локтя. — бля, ебать я мужика отхватил, и пиццу может сделать и... акума смущается ещё раз. но расписывает каждый пункт рецепта и что понадобится. и даже не удивляется, что холодильник у кира пустой почти. удивляется, когда кир действительно достает все то, что начинкой должно быть. — вау, я думал ты реально только на доставках питаешься. — когда как, — пожимает плечами кир, — иногда я тоже ебать повар. но ведет себя курсед как ребенок, когда они тесто готовят для пиццы. мажется в муке, рассыпая половину себя. еще не перемешенной массой мажет по носу сережу, который в отместку рисует у него не щеке какой-то сектантский (как назвал его кир) символ. когда нарезают в соус зелень, он съедает половину, а акума заставляет его резать заново, потому что того, что осталось критически мало. и только ставя пиццу в духовку они выдыхают оба. акума у себя в телефоне таймер на двадцать минут ставит, и тоже к киру на диван падает, в плечо затылком упираясь. — я заебался, что-то, — выдыхает он, на что курсед хихикает, но тоже устало. — может в душ? — было бы охуенно, чел. — вместе? — и оборачиваться не стоит, ведь сережа прекрасно знает, какая у курседа сейчас морда довольная. с ухмылкой обязательно и глазами горящими. акума смущается не по-божески, что не скрывается от внимательного взгляда кира. он посмеивается, неуклюже вороша чужие волосы. — давай, мужик, хули нам. курсед даёт какие-то свои вещи, что мешком немного потом висят на серёже. он принимает руку, когда кир затаскивает его в узкую кабинку. но даже не смущается в этот раз, что совершенно оголен перед ним. серёжу затаскивают сразу в мокрый поцелуй, что от воды, льющейся с потолка, таким стал. кир осторожно по его телу руками проходится, стирает муку, засохшую с шеи, обводит кончиками пальцев по ребрам. акума не знает куда собственные руки деть, просто на плечи чужие кладет. сокращает последние сантиметры между ними, совсем прижимаясь. кир проходится рукой чуть ниже живота, только задевает, издевается, а потом на шею поцелуями-укусами переходит. акума хнычет, выгибаясь в руках курседа. настроения на что-то большее, чем поцелуи, у акумы не было ровно до той секунды, пока курсед дразняще не провел пальцами по члену, что аж дернулся от касания. — так мило дрожишь, — сережа еле разбирает его слова, но улыбка напротив сама за себя говорит. только стонать приглушенно остается ему, когда кир снова в губы целует, кусаясь за нижнюю. убирает руку, опираясь ею на стенку возле головы сережи, а второй за узкую талию к себе снова притягивает. заставляет снова выгнуться, прижаться, нетерпеливо потереться. — мне продолжать? — но акума только хнычет что-то похожее на согласие. — нет, скажи вслух. — пожалуйста, — выстанывает он, когда рука снова по члену проходится, от самого основания до головки. кир большим пальцем по ней проводит, заставляя мягкую плоть складками пройтись. — красивый, — шепчет курсед завороженно ему в шею. он продолжает то быстро, то медленно касаться его, ловя губами стоны. акума терпеть больше не может, но самого гложет, что ничего сам до сих пор не сделал. ищет чужие губы своими, находит, а потом сам чужой член кольцом пальцев обхватывает. кир рычит в поцелуй, но не для того, чтобы сережа прекратил, а чтобы продолжал. сам задыхается, когда по лицу вода плещет, но не отрывается от сережи, яростно пожимая его губы. проходится по кромке зубов, когда снова вибрацию акума в стоне пускает. тот лишь сильнее в руку киру толкается, желая быстрее, желая еще больше. сам по чужому члену движения ускоряет. курсед стонет громко ему в плечо, сгибаясь, когда кончает. а акума следом за ним, только от низкого голоса, что шепчет ему: — ты мне так нравишься… удивительно, но пиццу они не забывают вытащить из духовки, и она не сгорает. — ебать, вообще пиздато вышло, — оценивает кир, когда кусок откусывает, облизываясь. — спасибо, но мы вместе все делали, мужик. курсед снова целует его, только уже по-детски почти, в уголок губ только. благодаря, что ли. но сережа все равно пятнышками смущения покрывается, а кир снова хихикает, к себе прижимая его. все как будто, так и должно быть. *** курсед не отвечает. его номер оказывается вне зоны сети, а в инстаграме он был как раз только вчера вечером, когда они в последний раз переписывались. даже на звонок в домофон никто из квартиры не реагирует, а знакомого мустанга под окнами нет. акума думает, что что-то случилось, а может курсед просто уехал куда-то. не предупредил, хотя раньше вообще мог часами писать, как куда-то хотел бы сходить, и звал сережу с собой. да, наверное, уехал куда-то. навсегда, как оказалось… — ну, он всегда таким был. я его с детства почти знаю, он никогда на одном месте не сидит. знаешь, мне повезло даже, — вздыхает никита, когда акума к нему приезжает. тот открывает дверь спокойно, только головой встряхивает, фыркая, — он меня ещё не бросил. всегда возвращался только ко мне с мишей. — но почему только к вам? он же... — дай угадаю, ты уже настроил себе с ним отношения? —но акума не мог по-другому, когда курсед каждый раз целовал его чувственно и тянул к себе. неужели, все это хуйней было? — именно. для него такое ничего не стоит. день уже не отвечает, да? ну вот. я редко общаюсь с ним, он не хочет поддержки. просто пишет иногда, что живой и забрать откуда-то надо. ему никогда никто не нужен был, кроме себя. акума не может уже терпеть. ему разрыдаться хочется от того, что его фактически использовали. просто подошли, забрали как игрушку, а потом без предупреждения кинули. — лучше думай, что он тебе приснился. не было у вас ничего, он не вернётся. ни к тебе, ни в город. ближайшие пару месяцев так точно. съебался куда-нибудь, думаю, он уже нихуево так уехал. — ты же не скажешь мне, когда он тебе напишет, — а у акумы в голосе даже надежды нет. только сухой факт. никита кивает головой, а разговор негласно становится закрытым. уходит акума с поникшей головой, даже не мечтая о том, чтобы увидеть красно-черную макушку снова. ясно сказали, что курсед, подаривший ему столько эмоций и чувств, этому всему цены не ставит. просто поиграл. просто уехал. для него это было чем-то обычным, вряд ли кир вообще его теперь вспомнит. сережа снимает блокировку с телефона, но лучше бы прямо сейчас такого не делал. на рабочем столе их фотография. кир обнимает его со спины, пряча лицо в чужом плече, а сережа в зеркале снимает это, улыбаясь ярко-ярко. —«обычно, он меньше общается с другими», — вспоминаются слова никиты, когда акума ждёт свой автобус. верно. просто задержался подольше с ним, но ничего это не сыграло... сообщения в инстаграме остаются непрочитанными.

можешь меня бросить я буду в порядке

акума не будет в порядке. он закрывается от матери, полностью игнорируя ее дрожащий голос, что всегда один и тот же вопрос задает. — сереж, все хорошо? нет. нет, ничего не хорошо. у сережи все настолько хуево опять в жизни, что только снова смеяться истерически остается. включить на фон какой-нибудь сериал на всю громкость, чтобы мама не услышала и не волновалась опять, а самому в подушку орать от беспомощности своей. все хуево. настолько хуево, что даже глаза уже не могут испустить слез. акума будет стеклянным взглядом смотреть куда-то в темноту комнаты ночью, снова думать обо всем. дрожать от того, что хочется рыдать, а еще от понимания того, что не может он этого.

я не могу плакать и не знаю почему

я хочу сдохнуть и не знаю почему

мама всегда говорила, что сережа был сильным. насмешки в школе терпел, как и совсем не смешные подъебы в унике. когда однажды он избитым в классе третьем домой вернулся. — «ты сильный, сереж, ты со всем справишься. ты же умничка моя», — шептала мама, стирая теплые дорожки слез с красных глаз. а сейчас акума себя последним ничтожеством ощущает. он ничего не может. не может бороться за то, чтобы его любили. не может сделать так, чтобы все хорошо пошло в жизни, наконец. не может банально заплакать. глаза жжет, но не слезинки.

грудь сдавила, словно тиски моя цель

снова быть с тобой, но ты вряд ли захочешь

и все же я ору в микрофон что есть мочи:

летний вечер. волны смывают с берега все рисунки, что дети рисовали, все ракушки и песочные замки. акума сам на море приехал, только не хватает чего-то на этом берегу. кого-то. когда-то, курсед подарил ему целое солнце, что только для акумы светило. ему кажется, что долго ещё он не сможет забыть его. нет, как бы не заверял никита, что не вернётся к нему курсед, акума верить не хочет в это. он вспоминает, как воодушевленно тот рассказывал о том, что хотел бы на море с ним съездить. нет, ну не мог он с такой улыбкой искренней врать. но под лучи алого заката, что так напоминал тот, что они вместе встречали, остаётся лишь рисовать собственное ебучее солнце палкой на мокром песке. теплая вода приятно согревает продрогшее от ветра тело, а акума все шагает и шагает дальше под буйные волны. кажется, на сегодня здесь даже шторм обещали. тучи закрыли небеса плотным одеялом, что ни лучика не пропускало. только темное-темное свинцовое небо, что последним отпечатывается в мутных глазах. плеск воды, когда акума раскидывает руки, позволяя морской пучине поглотить его. последняя слеза, что смывается такой же соленой водой и полная тишина. ни звука вокруг. но акума предпочитает смотреть вверх. ничего уже не видно, вода попала в легкие, но даже не получится уже ничего сделать. акума помнит, что когда-то его грело его личное солнце, обещая не бросать никогда. под утренними лучами найдут уже холодное тело, что совершенно случайно выкинет прибоем. пойдет дождь, оплакивая несбывшиеся надежды. а не закрывшиеся глаза акумы продолжат стеклянным взглядом высматривать свое солнце среди разноцветных облаков.

верни мое солнце! верни мое солнце!

вернись, мое солнце! вернись, мое солнце!