Младшие сёстры тоже умирают

— Прекрати трепыхаться! — шикает Осаму, поудобнее перехватывая свою ношу. — Отвали! — шипит Элис, продолжая вырываться. — Я могу дойти до дома сама, придурок!       У Дазая эта фраза вызывает смешанные чувства. С одной стороны, он искренне не понимает, как девочка с двумя ранениями — на ноге и на руке — умудряется огрызаться и не стонать от боли. С другой стороны, ему хочется просто забросить её на плечо и донести до своего дома, чтоб не вздумала больше мешать ему. Хотя Элис уже слишком тяжёлая — семнадцатилетнего подростка не так просто поднять. С третьей стороны, Осаму прекрасно понимает, что заслужил такое обращение. Но все-таки непривычно.       Они тащатся по темным улочкам, переругиваясь и пытаясь заодно решить насущные проблемы. Дазай судорожно думает, есть ли у него дома аптечка, а Элис думает, как бы свалить от него подальше. — У тебя такие ранения, что до Мафии ты не дойдёшь, — бурчит Осаму, заворачивая в проулок.       Они проходят по узкой улочке. Из темноты вдруг вырастает мусорный бак, и Элис смачно бьется о него ногой. Благо, здоровой. — Ай, блин! И поэтому ты решил прикончить меня здесь?! — взрывается она. — Не ори, — одергивает её Дазай, напряженно оглядываясь. — Мы с тобой сейчас лакомый кусок для всех местных банд. Лучше не привлекать внимание. — Ой, смотрите, какие мы осторожные стали! — бурчит Элис, но уже гораздо тише. Попасться в руки других группировок ей явно не хочется.       Осаму видит вдалеке свой дом. Вернее, общежитие Агентства, в котором он теперь живет. Как только Элис понимает, что они идут туда, она начинает вырываться с новой силой. — Элис, там моя квартира, — пытается успокоить её Дазай. — Там вражеская территория! — шипит она в ответ. — Успокойся, на этой вражеской территории все давно спят. Или малышка Элис испугалась встретить страшных детективов? — поддразнивает её Осаму.       Девочка горда, как королева, и не снесет такого. Впрочем, она почти что королева. Элис — прекрасная принцесса Портовой Мафии. Изумительное дитя, любимица Мори-сана и самая опасная из всех мафиози — потому что верная, безжалостная и жестокая. Одна из лучших убийц, гордость босса Портовой Мафии.       Может быть, Дазай тоже гордится Элис. Совсем чуть-чуть, просто потому что не знает, имеет ли он на то право. Элис его гордость даром не сдалась. Она слишком ненавидит его, слишком презирает. И позволять ему насмехаться над собой уж точно не намерена. — Пошел ты к черту! — мгновенно получает он в ответ. И вдобавок видит средний палец.       Осаму коротко вздыхает. Элис терпеть не может, когда ей помогают. Даже когда он нашёл её, раненую и усталую после тяжелого боя, она до последнего не хотела идти с ним.       «Иди лесом! От детективов помощь не принимаю!»       «А от брата?»       От брата Элис приняла. Вернее, Дазай заставил её принять. У девочки все равно не было выхода. Но даже теперь, таща сестру к лестнице и пытаясь сделать так, чтобы ей было не слишком больно, Осаму чувствует, что все не так просто. Что-то изменилось с их последнего разговора, который был четыре года назад. Что-то ушло. — Сколько я буду тебе должна? — нарушает тишину Элис. Ей стоит больших трудов не застонать прямо сейчас, на лестнице, совсем рядом с квартирами ненавистных детективов, и она пытается думать о другом. — Нисколько, — улыбается Осаму, поддерживая разговор и отвлекая девочку от боли. Он знает, как тяжело ей терпеть. Ранения не слишком серьёзные, но оттого болят лишь сильнее. — Только три услуги от Мафии и три — персонально от тебя. — Пошел к черту! — Кто тебя таким выражениям научил? — кривится Дазай.       Насколько он помнит, Мори-сан никогда не употреблял таких фраз. И если бы Осаму в своё время попробовал сказать что-нибудь из этого, то получил бы по первое число. К Элис это наверняка тоже относится. Только девочке, кажется, плевать. — Чуя, — отвечает Элис, шумно выдыхая. Каждый шаг наверх даётся тяжело. — Не самый лучший пример для подражания, — хмыкает Осаму. Упоминание бывшего напарника нервирует. — Зато эмоции не скрывает, — парирует девочка.       Камень в огород Дазая. Но Осаму только улыбается. Знает ведь, что камень бумерангом прилетит обратно в огород Элис. Потому что она тоже скрывает эмоции.       Глухой удар. Девочка задевает раненой ногой металлическую ступеньку. Раздается тихий гул, идущий по всей лестнице. Словно в опровержение мыслей Осаму, Элис мгновенно взрывается: — Блин, да что за дурацкая лестница?! — Ноги-то повыше поднимай. И будь тише: тут рядом Кёка с Ацуши живут. Разбудишь их — завтра все Агентство будет знать, что ты тут была. — Хорошо, что она ушла из Мафии, — презрительно говорит Элис, продолжая подъем и крепко держась за локоть Осаму. — За неумение держать язык за зубами у нас его лишаются.       Дазай прекрасно знает это — сам не раз вырывал языки особенно говорливым. Но почему-то эта фраза из уст Элис заставляет его вздрогнуть. Она была в пыточных? Она пытала людей? Ему хочется спросить её об этом, однако он только молча заходит с ней в квартиру. Дазай вдруг отчетливо понимает: он не хочет знать ответ.       Осаму помогает девочке дойти до дивана и укладывает её. Время словно замедляется в этот момент и еле ползёт вперёд. Вокруг больше ничего не двигается, и чудится, что они находятся в каком-то ином мире.       Дазай бросает взгляд на сестру. Элис даже не стонет, только что есть сил сжимает кулаки и снова терпит. Отчаянно терпит — слишком гордая для того, чтобы издать хоть один звук, раскрывающий, как ей больно. Осаму хочется крикнуть, чтобы она прекратила. У него больше нет сил смотреть на её белые костяшки. Но он молчит, лишь собирается с силами и, вспомнив все свои знания о медицине от Мори-сана, идет на кухню, чтобы достать аптечку.       Когда он возвращается, то неожиданно понимает, что уже не только костяшки Элис побелели. Она сама бледна — прекрасная статуэтка. Под глазами появились неприятные тени, а кожа стала словно дорогой фарфор. Грудная клетка практически не вздымается, и кажется, что Элис уже одной ногой в могиле. «Она просто отдыхает. Ранения не слишком серьёзные», — говорит себе Дазай. Но это его не особенно успокаивает.       Он садится на колени рядом с диваном и раскладывает аптечку на столе. Элис молча наблюдает за его приготовлениями какое-то время. — Надо заняться твоими ранами, — говорит Дазай. Словно никто из них не понимал этого.       Девочка ничего не отвечает, отворачивается к стенке и обессилено прикрывает глаза. Это хороший знак, думает Осаму. По крайней мере, Элис не собирается сопротивляться.       Он осторожно приподнимает разорванный рукав футболки, заставляя девочку тихо выдохнуть сквозь зубы. Под рукавом длинное ножевое ранение. Кровь все ещё течёт, но уже не слишком сильно. Не так сильно, как текла, когда Дазай только нашёл Элис. — Тебе в кайф смотреть, что ли? — грубо спрашивает его девочка. — Ты же знаешь, что я тот ещё извращенец, — хмыкает Осаму.       Он видит, как Элис отчаянно хмурит брови, пытаясь напустить на себя сердитый вид. Но её губы дрожат от сдерживаемой улыбки. — Дурачок.       Дазай тихо смеётся и принимается за дело. Он берет бинты и давит вокруг раны, стараясь замедлить кровотечение. Губы Элис вздрагивают ещё раз, кривятся, она откидывается головой на подлокотник и смотрит вверх так, словно от этого зависит её жизнь. Пытается абстрагироваться от боли.       Это не она, думает Осаму. Это не её он сейчас перебинтовывает, не ей причиняет боль. Это просто человек, которому надо сделать то и то, чтобы он снова был на ногах. Это не его маленькая сестрёнка сейчас сдерживает стоны боли, истекая кровью.       Он приходит в себя, когда дело уже сделано. Рука замотана, и бинты плотно закрыли рану. Пока крови нет, но лишь пока. Дазай знает, что надо немного подождать, чтобы все окончательно прошло, однако ему все равно не по себе.       Сейчас нет на это времени, думает он. Надо двигаться дальше, ведь есть еще рана на ноге. В нерешительности Осаму убирает руки и смотрит на Элис впервые за несколько минут. Девочка лежит и тихо дышит, как будто боится, что с новым вздохом боль вернётся. Дазай кашляет, и Элис точно выныривает из своего оцепенения, поворачивается и смотрит куда-то мимо него. Осаму знает, что она его слушает. — Мне нужно снять твои джинсы, чтобы заняться раной на ноге, — говорит он как можно спокойнее.       Сестра стреляет в него синими глазами. — С предательницей уже наигрался? — практически выплевывает она.       Осаму вздыхает. Ему хочется что-нибудь съязвить про пристрастия обожаемого Элис Мори-сана (хоть это и неправда), но он прекрасно понимает, что за такое девочка просто задушит его. — Кёка мне не интересна, — качает головой Дазай. — Она слишком маленькая. — Значит, инцест — альтернатива получше? — хмыкает Элис, но уже без прежней раздражительности. Осаму видит, как с каждой секундой она становится все бледнее. — Вообще-то, у нас с тобой только псевдо-инцест выйдет, — хмыкает он в ответ, сводя все на шутку. Если сейчас он начнёт доказывать Элис свои невинные намерения, она просто пошлёт его. Получать очередной средний палец в лицо как-то не хочется. — Тц!       Элис отворачивается и смотрит в обивку дивана. Потом молча приподнимается, шумно дыша от напряжения, и стягивает с себя джинсы. Отбрасывает их куда-то на пол и падает без сил на подлокотник.       У неё красивые длинные ноги. Абсолютно гладкие, такие, что Осаму невольно задается вопросом, как много она знает о взрослой жизни. Его взгляд скользит по коже, пока не натыкается на бедро, и застревает. Дазай давится воздухом.       На бедре у Элис татуировка. Красивая, большая. На гладкой коже выглядит ярким акцентом — вроде чёрного квадрата Малевича среди традиционных картин. Черно-белая — нет, скорее, черно-бежевая. Белую краску заменяет чистая кожа.       Татуировка журавля, обвитого цепями. Хрупкий журавль рвётся прочь из цепей, которые тяжёлой грудой висят на его крыльях, выдергивая перья и ломая тонкие птичьи кости. — Что это? — хриплым голосом спрашивает Дазай.       Элис косится на бедро. Неопределенно ведет плечами. — Ах, это? С Мори-саном поссорилась, сбежала и набила.       Это не вяжется с её образом, который Осаму бережно хранит. С образом маленькой девочки в красном платье, с аккуратными локонами. С образом той куколки, которую они оба с Мори-саном берегли. — Зачем?       Она снова жмёт плечами. Раздражается. — Просто так. Назло ему.       Несказанное повисает на нити напряжения. «И тебе».       Осаму вдыхает побольше воздуха и возвращается к ране на ноге. Кровь течёт на обивку дивана, пачкая её, но им обоим плевать. Их мысли все ещё вертятся вокруг той татуировки. Просто рисунок — а сколько противоречивых чувств. И правда квадрат Малевича.       Дазай начинает заниматься этой раной. Элис шипит и дергается, но не слишком сильно. Боится, что он причинит ей ещё больше боли. Осаму старается изо всех сил, припоминая все уроки от Мори-сана. Заматывает бинтами рану, старается утянуть как можно сильнее, но аккуратнее. Девушка лежит, стискивая тонкими пальцами обивку. Ещё чуть-чуть, и сломает хрупкие кости. — Вот и все, — Осаму деланно весело улыбается. — Завтра будешь как огурчик. — Соленый, — хмыкает Элис. И ненавязчиво добавляет. — Есть хочу.       Дазая удивляет, что она хочет есть после такой тяжёлой операции. Но тем не менее он говорит: — У меня есть пицца. — Давай, — кивает девочка.       Осаму собирает аптечку и тащит её обратно на кухню. Потом достаёт из холодильника остатки пиццы и разогревает их. Пока ждёт сигнала микроволновки, заглядывает в гостиную. Улыбка трогает губы: Элис все-таки уснула.       Он укрывает её одеялом, потом съедает кусок пиццы и остаётся сидеть на кухне, просматривая ленту в телефоне. Идеальное занятие для того, кто хочет и одновременно не хочет думать. Дазай сидит и пялится в экран, размышляя о своём прошлом. Мысли плавают в голове, ничего путного не выходит.       Наконец Осаму догадывается, что, наверное, стоит написать Мори-сану. Тот наверняка волнуется за Элис. Немного подумав, Дазай, отыскав давно затерянный контакт, пишет сообщение: «Не волнуйтесь, Элис у меня». Словно и не было этих четырёх лет молчания и игнорирования.       Ответ приходит почти мгновенно. «Вы в общежитии Агентства?». Осаму прикрывает глаза и начинает размышлять. Элис не говорила о Мори-сане, даже не пыталась попросить брата связаться с ним. Поссорились? Неважно. Главное, что она вряд ли будет рада видеть наставника здесь.       Дазай отправляет короткое «Не приходите, мы справимся сами». Мори-сан прочитывает сообщение в ту же секунду, но ничего не отвечает. Осаму запоздало думает, что такая формулировка могла обидеть бывшего наставника. Потом думает, что ничего уже не исправить. Новыми словами он сделает только хуже. Поэтому Дазай просто возвращается к пролистыванию ленты и к своим мыслям, которые все еще не желают складываться во что-то нормальное.       Спустя часа два он наконец бросает попытки о чем-то подумать. Осаму выключает телефон, подходит к окну и открывает его нараспашку. На кухню врывается холодный воздух, ветер пролетает всю комнату и исчезает где-то в глубине квартиры. Дазай тянется, берет лежащую на подоконнике пачку сигарет и закуривает.       Он мог бы помочь Элис дойти до Мафии и оставить её там. Но во–первых, кровь текла слишком сильно, а во-вторых, Мафия была слишком далеко. После разгрома банды девочка стала мишенью для всех союзных группировок. Поэтому Осаму привёл её домой, чтобы хотя бы ненадолго укрыть от них. Завтра Элис уйдёт к мафиози, и там уже Мори-сан позаботится о ней. А пока Дазай должен быть рядом.       Он наблюдает, как взмывают вверх клубы дыма, когда неожиданно слышит позади себя какие-то шорохи. Повернувшись, Осаму видит Элис, которая ковыляет к нему. — Ты чего не спишь? — Проснулась. Надоело спать.       Он хорошо понимает, что девочка чего-то не договаривает, однако ни словом не выдаёт своих подозрений. Элис становится рядом, опираясь о подоконник. Дазай замечает, что бинты у неё все в крови. — Дай закурить, — вдруг говорит Элис.       Осаму давится сигаретным дымом и надрывно кашляет. Девочка терпеливо ждёт, молча смотря на него своими бездонными синими глазами. — Тебе нет двадцати. — Тебе тоже не было двадцати, когда ты закурил, — парирует она.       Осаму колеблется какое-то время. Ему ничего не стоит дать одну сигарету. Но это — новый камень в хрустальный образ маленькой девочки с бантами в светлых волосах. Он берет булыжник и бросает его. — Держи.       Тонкие пальцы хватают сигарету, так же ловко прикуривают у него и подносят к аккуратному рту. Элис затягивается, потом выдыхает дым и как-то разом расслабляется. Осаму тоже продолжает курить. После спрашивает скорее долга ради: — Как давно ты куришь? — С тринадцати лет.       Когда ей было тринадцать, он ушёл из Мафии. — А татуировку когда набила? — В четырнадцать.       Ей исполнялось четырнадцать через два месяца после его ухода. — Мори-сан знает о том, что ты куришь? — Он знал о том, что ты куришь? — Нет. — Вот тебе и ответ.       Дазай рад, что она не сказала что-нибудь вроде «Гея ответ». Или что похуже. Не хочется опять поднимать тему сексуальных предпочтений.       Они стоят и молча курят, пуская нити дыма в воздух. На фоне ночного неба эти витки почему-то очень хорошо видно. Элис стоит, иногда переминаясь, чтобы размять затёкшую здоровую ногу. Осаму не предлагает ей присесть — знает, что в ответ только услышит ещё одно грубое «Тц!». — Так как ты там оказалась? — спрашивает наконец он, когда видит, что девочка достаточно расслабилась, чтобы поддержать разговор. — Пошла против одной банды. Думала, их поменьше будет, но все оказалось не так, — тонкие пальцы с короткими ногтями стряхивают пепел с сигареты. — Ножом пару раз полоснули. Ничего, бывало и хуже. — С каких пор Мори-сан пускает тебя на задания?       Элис настоящее сокровище босса Портовой Мафии. Мори-сан всегда берёг её. Он и его берёг. Осаму помнил, что ему с большим трудом удалось выбить для себя «работу в поле». Мори-сан предпочитал видеть его рядом с собой в кабинете, чтобы быть точно уверенным, что воспитанник не повесится на ближайшем дереве и не пойдёт намеренно погибать под пулями. Четыре года назад Дазай был уверен, что это из-за его ценности как гениального стратега. Теперь воспоминания о детстве поднимаются из недр памяти и заставляют его усомниться в этом.       Но в том, что Элис ни за что бы не пошла на миссии, он нисколько не сомневается. Слишком Мори-сан боится за свою девочку. Осаму был парнем и был старше неё, а Элис даже сейчас лишь девушка-подросток, хрупкая и маленькая. Возраст не слишком многое поменял. — Не пустил. От него вообще с трудом можно добиться разрешения. Он все ещё считает меня маленькой девочкой, которой интересны только платья. А у нас в этом возрасте на уме уже одно. — Мальчики? — хмыкает Осаму.       Элис смотрит на него, как на придурка. — Пистолеты и перестрелки. — Я ожидал немного другой фразы. — У меня нет привычки цитировать фильмы.       Они снова молчат. Дазай ловит себя на мысли, что уже очень давно ему не было так комфортно молчать рядом с кем-то. В Агентстве молчание всегда означало какую-то напряженность, и он стремился заполнить эту пустоту смехом или шутками. Неважно какими, главное, чтобы этой жуткой тишины не было.       С Элис все иначе. Молчать с ней хорошо. Ему впервые за долгое время кажется, что его наконец понимают без слов. И пусть Элис младше на пять лет, пусть она девочка. Это нисколько не мешает.       Ему хочется спросить обо всем — о Мори-сане, о Мафии, о Чуе и об остальных членах организации. Хочется поинтересоваться, ходит ли Элис в школу, а если да, то в какую — в его старую или в иную. Ему хочется узнать подробности её жизни: с кем она общается, с кем проводит вечера, целовалась ли, была ли у кого-то в гостях. Желание спросить что-нибудь совершенно обычное, что могут спросить нормальные братья у сестёр, зреет в груди.       Но он предатель. А она верна Мафии. И ничего хорошего из этого разговора не выйдет. Элис закроется в своей раковине. А он опять останется наедине с образом девочки в милых полосатых чулках. Образом, который теперь жив только в его голове. — Так Мори-сан не пустил тебя на задание. Почему же ты пошла? — наконец спрашивает Дазай.       Элис снова затягивается. Это выглядит абсолютно некрасиво: она при этом немного горбится, и её тонкие красивые губы странно вытягиваются, прихватывая кончик сигареты. Осаму отворачивается, чтобы не смотреть на это и не забрасывать камнями хрустальные воспоминания. — Захотелось. Я уж больше не маленькая девочка. Вполне могу постоять за себя, — отвечает Элис, выдыхая дым.       «И за Мафию», — думает Дазай. Он тушит сигарету в пепельнице из жестяной крышки и просто смотрит вдаль, облокотившись о подоконник. — Ты так хочешь на миссии? — Я не хочу быть его личной птичкой в клетке.       Осаму косится вниз и снова видит татуировку. Футболка Элис едва прикрывает её. Журавль на коже, кажется, дергается в бессильных попытках.       Он думает о том, что они никогда и не были птицами в клетках. Мори-сан хотел, чтобы они были рядом, но оказывается, они вольны были уйти. Как это сделал Дазай, например. Он до сих пор жив, лишь потому что его наставник понял его и простил ему уход. Это наталкивает Дазая на мысль. — Ты хочешь уйти из Мафии? — спрашивает Осаму.       Элис неопределенно мотает головой. Пепел тихонько сыпется с сигареты прямо на подоконник, однако Дазая это не особенно волнует. — Почему ты ушёл?       Осаму признаётся себе, что ждал этого вопроса. Элис понятия не имела, что произошло тогда. Он просто попрощался с ней и ушел. Наверное, она до последнего ждала его.       Дазай знает, что не мог вернуться. Он смотрит вдаль, вспоминает своего друга, который погиб и из-за которого он покинул свою семью Мафию. Но почему-то теперь в воспоминаниях появляется не лицо Оды, а испуганные, наполненные слезами синие глаза. — Мой друг погиб. Перед смертью он сказал мне, что я должен приносить людям добро. Или что-то в этом роде. И я ушёл. — Ты уже даже не помнишь его слов, — замечает Элис, тоже туша докуренную сигарету. — Верно.       Они снова молчат. Осаму хочется протянуть руку и взять ладошку девочки. Как тогда, когда они вместе ходили на прогулки. Дазай не любил бегать с Элис на площадку — он считал себя слишком взрослым для такого. Однако ему нравилось гулять с ней по парку и слушать её весёлое щебетание. Мори-сан обычно шел где-то позади, разговаривая по телефону, но потом он присоединялся к ним, и тогда они немного напоминали нормальную семью, которой ни у кого из них до этого не было. — Знаешь, у меня тоже есть друг, — вдруг тихо говорит Элис, глядя на ночной город. — Далеко. В Чикагской Мафии. Я хочу уехать к нему и остаться с ним. Тогда и покину Портовую Мафию.       Осаму помнит, что в Мафии теперь других детей нет. Судя по тому, как Элис отзывалась о Кёке, они так и не стали подругами. Да и сама Изуми никогда не упоминала Элис. Вполне естественно для девочки иметь друзей в других Мафиях, раз уж остальные дети ей неинтересны. И в то же время Дазай понимает, что тот, про кого говорит сестра, не просто друг. — Как его зовут?       Ему, в общем, имя ничего не скажет. Он знаком только со старшими членами Чикагской Мафии, и имя подростка для него ничего не будет значить. Но Дазай чувствует, что должен знать, кому отдаёт свою сестренку. — Стив, — просто отвечает Элис. — Он хороший человек? — спрашивает Осаму. — Он мафиози.       «Значит, хороший», — мелькает в голове Дазая. Он представляет, как однажды Элис сядет на самолёт и навсегда улетит в Америку. Мори-сан не станет ее останавливать, не будет удерживать. Журавль разорвёт цепи и взлетит в синее небо.       Почему-то от таких мыслей на душе становится ужасно тоскливо.       Осаму потягивается, закрывает окно, с которого уже начинает неприятно дуть. Потом поворачивается к Элис и мягко улыбается ей. Улыбка скрывает эту жуткую тоску. — У вас все получится, — говорит он. — Но тебе все равно следует быть аккуратнее.       «Я не хочу терять и тебя». Эти банальные и простые слова никто из них никогда не говорит. — Люди умирают, Осаму. Глупо убегать от всего на свете только из-за смерти.       Элис звучит неожиданно взросло. Дазай вздрагивает от своего имени, потом — от того, насколько это созвучно с тем, о чем ему много раз говорил Мори-сан. Он сжимает руку в кулак и смотрит в окно.       Намёк прекрасно понят. Элис никогда не простит ему предательства. И вовсе не потому, что он предал Мафию, которая их вырастила и которая дала им все, что они имеют сейчас. А потому что в тот день, когда погиб Ода и когда Осаму ушёл из Мафии, он предал саму Элис.       Может быть, именно тогда Дазай бросил первый камень в образ маленькой девочки из шкатулки. Разбил то, что сохранял годами. Своими руками, которыми обнимал и утешал сестру, стёр её улыбку и выпустил несколько пуль в её тело. — У всех ведь близкие почему-то не умирают. Почему в наших жизнях должны? — Может быть, потому что мы сами их убиваем.       Дазай кивает, отвечая и Элис, и своим собственным мыслям. В тот день Андре Жид убил его друга. А он сам убил свою сестру.       Девочка выпрямляется и улыбается ему почти так же, как улыбалась в детстве. Осаму на миг видит исчезающий образ милой семилетней малышки, которую качал на качелях в парке. — Я пойду, посплю ещё немного. Не переживай, с восходом солнца уйду.       «Можешь не уходить», — хочется сказать Дазаю. Но он лишь произносит: — Только сделай так, чтобы тебя не видели.       Элис кивает и ковыляет назад. Осаму провожает её взглядом и только теперь видит оставленную на столе пачку обезболивающего, которое он забыл ей дать. Должно быть, девочка проснулась от боли. Мори-сан убил бы его за такие очевидные ошибки в оказании медпомощи.       «Надо поспать», — думает Осаму. Он идёт следом за Элис и видит, как девочка устраивается на диване. Она отворачивается к стене и поджимает ноги — совсем как в детстве. Возможно, от того образа ещё что-то осталось. Дазай укрывает сестру одеялом, заботливо подтыкая его. Элис судорожно вздыхает и делает движение, как будто хочет взять его за руку. Осаму на миг замирает. Маленькая ладошка опускается на одеяло, и Элис закрывает глаза.       «Надо поспать», — опять думает Дазай и идёт в свою спальню. Он ложится на кровать, обессилено закрывая глаза, и проваливается в сон. Ему снится парк, в котором почему-то слишком много непонятных тропинок. Он слышит два голоса и их смех, но никак не может понять, за каким деревом они прячутся.       Когда на следующее утро он, весь разбитый и толком не отдохнувший, поднимается с постели и идет на кухню, то замечает на столе записку. На ней всего несколько слов.       «Спасибо.       Прощай, братик»       Осаму тщетно говорит себе, что слёзы на глазах выступили из-за плохого самочувствия, а не от старательно зачеркнутого сердечка возле слова «братик». Это просто осколки образа его милой сестрёнки впились в его сердце. Только и всего.