See you again

Чай прошиб из Дазая воспоминания запрятанные самим же парнем глубоко внутри. Тихо дыша и прикусив губу, Осаму смотрел глазами полного непонимания и растерянности. Мысль о том, что ребёнок чуть не напоил его ядом, выбивала почву из-под ног. Застыв в одной позе и устремив взгляд на встревоженную Элис, пятившуюся назад, в голове возникало много вопросов. — Что, блять, происходит? Нахера я вообще сюда приехал? Что это за ребёнок и что я сейчас должен сделать? Может пока не поздно лучше свалить из этого дома? Как повести себя в такой ситуации? — пытаясь собрать поток мыслей в кучу, Дазай ощущал, как тревожное чувство начало подниматься изнутри. В комнате было что-то не так, но юноша не мог точно сказать, что это было. Гнетущая обстановка выводила из равновесия и путала мысли. Атмосфера была плотной и странной, казалось, невидимой для чужих глаз. Возникло ощущение, словно загнан в угол или пойман в ловушку, и отступать уже поздно. Мужской голос неподалёку вывел парня из задумчивости. Голос, который он уже слышал.Слышал когда-то очень давно… Человек с точно такими же нотками и интонациями обращался к нему, звал по имени… Дазай никак не мог вспомнить кому он мог принадлежать. Ответ находился совсем близко, где-то на подкорке сознания, но разум не давал выйти воспоминаниям наружу. Услышав приближающиеся, неспешные шаги, парень обернулся на оклик и увидел, что в дверях стояло «нечто», одетое в чёрный строгий костюм, состоящий из пиджака и чёрных брюк заправленных в сапоги на военной манере. На плечах лежал чёрный плащ с широким, стоячим воротником, по левую сторону которого имелись две небольшие застёжки в виде двух ремешков. И длинный, тёмно-бордовый шарф, почти до колен, который оставался развязанным и висел на шее. Тёмный силуэт мужчины хищно улыбался и смотрел прямо в душу своими лукавыми, тёмно-фиолетовыми, глазами, напоминающими два драгоценных аметиста, которые ярко выделялись на фоне бледной кожи. — Извиняюсь, я немного припозднился. Элис, вы начали чаёвничать без меня? А ты Сюдзи даже не поздароваешься со мной? Столько не виделись. Честно признаться я не ожидал, что именно сегодня ты решишь нагрянуть в мой дом, хотя предполагал, что это случиться в скором времени. — негромко произнёс мужчина, подходя ближе и присаживаясь на диван рядом с опешившим Дазаем, который не мог выдавить из себя ни слова. Осаму порализовала волна тревоги и страха все больше заполняющая сердце юноши. Оцепеневший взгляд был направлен на человека под именем «Огай Мори». Немое смятение погрузило парня в глубокий, безвылазный омут паники и животного ужаса. Укусив дрожащую губу и прижав к груди трясущиеся руки, парень чувствовал, как сердце уходит в пятки и стучит так, что скоро выпрыгнет наружу. Руки отнимались и немели, а по спине ползла крупная, холодная волна озноба, проходящая вдоль позвоночника гусиной кожей. Хотелось бежать, но ноги становились ватными. Бросало в холод и жар. Живот предательски крутил, а левая часть грудной клетки больно колола изнутри. Пот омывал всё неумолимо дрожащее тело парня усыпанное созвездием мурашек. Воздух застрял в горле и никак не хотел проталкиваться ни в лёгкие, ни наружу. Юноша чувствовал себя рыбой, попавшей на сушу. Мир будто исказился и стал странным, чуждым и нереальным. Звуки и голоса отдалялись, становясь глухими и неотчётливыми. Время не замедлялось и не становилось быстрее, оно просто исчезло, его больше нет. Всё происходящее наблюдалось, словно через плёнку или малопразрачное стекло. Отражённый свет ускользал всё дальше и дальше. Осаму казалось, что он отделяется даже от своего тела, наблюдая фильм про самого себя. И он не способен ничего с этим сделать. Половина сознания как будто отключается, не позволяя никак на это повлиять. Отчаянная борьба Осаму с самим собой, вновь приводит к краху. Какая-то неведомая сила снова поражает его, и он отчётливо понимает и чувствует, как кровь в венах холодеет, а страх лишает рассудка погружая в непроходимую, бездонную темень, которая застилает глаза и все больше тянет вниз заставляя броситься в нее с истошным воплем тоски и отчаяния, не позволяя выбраться и вынуждая тратить все больше драгоценного воздуха. Бледный, как смерть, с холодным лицом и с закрытыми глазами, Осаму лежал, пытаясь опомниться от ярких вспышек воспоминаний в голове и навящивых мыслей. Пришёл в себя Дазай лишь когда внезапно почувствовал холод и мокрость. Одежда плотно прилегала к телу, а намокшие, непослушные пряди прилипали к лицу. Со лба скатывались огромные, ледяные капли, проникая под кожу, которая впитывала их прохладу, словно истосковавшаяся по влаге губка. Рядом стоял пустой прозрачный стакан и не доеденная пачка печенья. Девочки в комнате не было, зато был тот, чей голос он пожелал бы никогда больше не слышать, а глаза наполненные жаждой крови никогда не видеть . — Сюдзи, что случилось? Только пришёл, а уже в обмороки падаешь, это не хорошо. —нахмурившись и выпятив губки, вздохнул Мори. —Я-я-я.. Я НЕ СЮДЗИ!!! — отчаянно прорычал Осаму, не узнавая свой голос. Дрожащий надтреснутый крик был не связным и чуждым Дазаю. Происходящее казалось ужасным сном. Нервы были на пределе и рвались, как гитарные струны. Искозившие лицо отчаянье и ярость, били в виски. Сжав челюсти и ссутулив плечи, Осаму чувствовал как на его бледном лице выступают желваки. Глаза Дазая посуровели и сузились смотря на Огая враждебным взглядом полной ненависти. Сердце бешено колотилось, а дрожь в руках не унималась. Сжав губы и отвернувшись к стене, Осаму закрыл лицо руками. Комната словно сомкнулась вокруг. Он чувствовал, что если прямо сейчас не сделает, что-нибудь, для того чтоб взять себя в руки, то взорвётся и уничтожит всех и все вокруг. Взяв со стола стакан и сжав его в руке, первой мыслью было швырнуть его на пол и разбить, но когда Мори подошёл ближе, Дазай занёс руку и ударил стаканом по столу. В руку впились несколько осколков стекла. Остальные куски разлетелись по столу. На щеках блестели капли пота и слёз. В горле стоял противный ком. Глядя пустыми глазами на свою окрававленную ладонь он не смел поднять взгляд. Сквозь пальцы на стол скатывались багровые капли. Тоска сдавила сердце… Он вспомнил.Он все вспомнил. Глубокая ночь.Все члены семьи давно спали. И мама и старший брат Оду и хомячёк Шура, которого Сюдзи в один из дней нашёл на мусорке в грязной, помятой, промокшей коробке. Он принес зверька домой и поселил в банку, подкармливая остатками своего обеда, которого едва хватало самому. Бледное, исхудалое тело, бесцветная кожа обтянутая сухожилиями и жилами мышц. Глубокие, сине-зелёные впадины под глазами и пустой, безжизненный взгляд, больше напоминающий потрёпанного жизнью старика в теле ребенка. Редкие, сальные волосы, спадающие на глаза и рванная, вонючая, не стиранная месяцами одежда — вот, что видел Сюдзи смотря в зеркало. Остальные члены семьи не сильно от него отличались. Все, кроме отца. Отец всегда выглядел хорошо и был примерным человеком и семьянином в глазах окружающих. Но Сюдзи знал, что окружающим никогда не распознать его дьявольскую натуру. Одним из главных страхов мальчика был поворот ключа в замочной скважине и мерные мужские шаги приближающиеся к комнате. Маленький Сюдзи с головой накрывшись одеялом сидел и выжидал своей участи. Подходящий к кровати отец, плотно на ключ закрывал за собой дверь и, сдёргивая одеяло, нависал над дрожащим изнеможденным телом мальчика. Сюдзи лежал обнаженный, глубоко дышащий и схваченный грязными руками, которые сковывали его тело. Одна рука прикрывала голову, а другая заведена за спину. Живот плотно прислонён к кровати так, что бедренные косточки упираются в матрас. Сюдзи вздрагивает, когда отец кладет ладонь под его голову и переворачивает ее к себе, заскользив, вплетает пальцы в волосы, оттягивая их, открывая себе широкий доступ к чужим губам в которые он жадно вгрызается. Заскользив языком по ряду чужих зубов, отец вытворял с мальчиком все те же вещи, что делал и с другими членами семьи. Сюдзи чуствовал себя просто невыносимо, чувствовал всю тяжесть страха, нависшего в черной тьме ночи над ним. Он не мог пошевелиться, его словно парализовало. Паника душила, словно удав, от которого невозможно скрыться. А существо под именем «Огай Мори» не спешило действовать. Оно видело, даже чувствовало всю беспомощность ребёнка. Оно питалось чужим страхом, страх доставлял ему истинное удовольствие. Тварь упивалась безысходностью сына, это подтверждал нарастающий бугорок в его штанах. Скрюченные пальцы Сюдзи крепко держались за подушку, будто она являлась его последней надеждой. Ребёнок в панике оглядывался по сторонам, пытаясь найти поддержку или пути отхода, но понимал, что происходящее неизбежно. Сюдзи чувствовал, что не сможет вырваться из его цепких когтей. Всей душой понимал, что ничего не может сделать. Он чувствовал, что обречен. Жгучие слёзы лились из глаз… В этом тонком, жалобном плаче ребёнка было столько безысходной тоски, глухой просьбы о помощи и отчаянной печали. Его трясло изнутри. Он пытался успокоиться, но ему становилось только хуже: руки не слушались и дрожали, ноги, и вовсе, обмякли под весом чужого тела. Солёные капли мочили наволочку подушки и лицо заставляя давиться своими слезами. Дикий страх, который мальчик испытывал каждый раз когда отец загребал его под себя, охватил с новой силой. От нехватки воздуха Сюдзи зашёлся в кашле, за что получил грубый удар по ягодицам. Укусив дрожащую руку, он давил свой голос, чтобы его рыданий не было слышно. Но легче ему не становилось. Хотелось убежать.Он не хотел быть здесь. Не хотел это чувствовать. Не хотел плакать. Но слёзы текли, а тело трясло — ни то от холода, ни то от боли — и так тянуло в груди, будто сердце сжала чья-то тяжёлая, леденящая рука. Так плохо ему не было ещё никогда. Казалось, легче умереть. А вот Огаю было хорошо. Он пьянел только от одного вида сына. Наклонившись ближе, прямо возле лица, шептал всякие мерзости на ухо мальчика, обжигая своим дыханием и перегаром. Он проводил рукой по мягкой шее, царапая ногтями кожу, наслаждаясь скулежом сына. Вдруг холодные руки молниеносно обхватывают плечи мальчика, переворачивая его на спину. Тот инстинктивно пытался оттолкнуть за что получил ещё одну затрещину. Ребёнок дрожал в его руках, не зная куда себя деть. Перед его глазами были лишь губы, изогнутые в лукавой усмешке. Сюдзи хотел вырваться, но ему не позволили, заткнув рот поцелуем. Огай не прекращал пока мальчик не станет по его мнению постыдно мокрым. Обхватив его затылок двумя руками и впившись зубами в нижнюю тёплую губу, отец прокусывал её дожидаясь когда сын зашипит от боли и изнеможения. — Больно? — издевательски размазывая кровь по мокрым, истерзанный губам интересовался Мори. На, что в ответ лишь получил тихие всхлипы и устремлённый на него молящий о пощаде взгляд, красных, вымученных глаз. Сюдзи всё сильнее трясло в его руках. Глухой сдержанный плач постепенно переходил в немую истерику. И Огаю этого ответа достаточно. Пока мальчик вздрагивает в его хватке и шумно втягивает воздух, отец свободной рукой проводит между ними, тыльной стороной ладони невзначай задевает внутренню часть обнаженного бедра. Сюдзи мотает головой, противясь. Но отец уже достаёт наручники, приковывающие к железному изголовью кровати детские тонкие ручки. Метал ранит нежную кожу запястьев. Помимо старых царапин, кровь от которых уже запеклась, появляются новые медленные ровные разрезы, но мальчик молчит, потому что знает, если кричать будет хуже. Потухшие, пустые заплаканные глаза устремлены на стену. Ему уже плевать, что с ним будет. Хочется лишь одного. Приставить пистолет к виску и закончить со всем этим. Огай начинает входить и толкается в него, но от боли мальчик не чувствует уже ничего. Сюдзи закрывает опухшие от слёз глаза и чувствует, что сознание наконец ускользает от него. Наконец-то. Всё закончилось.