Январь

Феликс сияет, кажись, ярче солнца, тянется руками к безграничному небу и лучезарно улыбается. Счастлив. Он чувствует себя ребёнком, что беззаботно раскинувшись на траве в тени, прямо под огромной берёзой, вот-вот уснёт. Так хорошо и спокойно пока поют птицы, пока голубое небо отражает все детские мечты, а лёгкий ветерок переплетает его солнечные волосы. В конце концов, пока рядом он. — Хёнджин, давай уснём прямо здесь, любуясь звёздами? — словно маленький кошак, тот крадётся к шатену и удобно устраивается на его коленях, прикрывая глаза. — Как бы там ни было, но в начале июня ночи довольно прохладные, заболеешь ещё. — Я согреюсь в твоих объятиях, — и юноша заливается смехом, звонким, что тихо разносится в уста старшего. Хёнджин сияет, кажись, ярче луны, тянется руками к звёздному небу и замирает. Счастлив. Он любуется холстом, что залит темной краской, где пляшет в вальсе палитра цветов, любуется просыпанными блёстками, что раскинулись по всему полотну и не дышит. Считает звёзды и выискивает созвездия, вот только на лице возлюбленного. — Порой мне кажется, что в твоих веснушках запечатлена отдельная Вселенная, — шепот звоном раздаётся в голове Феликса, от чего мурашки невольно бегут по спине, а тело бросает в жар. Они не нуждаются в словах, им не нужен целый мир. Всё не имеет смысла, стоило им найти недостающую часть себя. Пока время ведёт свой обратный отсчёт к чему-то неизбежному, они продолжают утопать друг в друге. — Ты красив как лунное сияние и не сравнишься с тысячью других звёзд, — Хёнджин не дышит, молчит. Чувствует. Юноша прикрывает глаза, вырисовывает узоры на худощавых запястьях младшего, шепчет комплименты и выпадает из реальности, стоит услышать басистый голос где-то над ухом. Им не страшны невзгоды и не страшны самые лютые морозы. Они погружаются всецело в зависимость, что все зовут «любовь», просыпаются на рассвете и бегут куда-то далеко в неизвестность, главное вместе. — Ликси, подожди! — Хван задыхается от нехватки воздуха и валится прямиком в огромные колосья, что в мгновение скрывают его в своих недрах. — Выдохся совсем, теряешь хватку, — отшучиватеся младший и ложится рядом, устремляя свой взгляд на возлюбленного. — Поделишься своим новым стихом? — Феликс кивает в сторону скомканной бумажки в кармане джинс старшего. — Заметил всё-таки. — Ещё бы! Ты ведь знаешь как невероятно я люблю твои стихи, они прекрасны, — и юноша замирает от предвкушения. — 

Мою скорейшую смерть исцелит твой силуэт, И мне жаль, мы не более чем пострадавший дуэт. Ты оставишь на моём погасшем сердце поцелуй, А после, обязательно на нём, раны свои зарисуй. Зарисуй красками чувств, ты зовёшь их «любовь», И быть может тогда, я смогу сказать тебе вновь: «Ярче солнца и звёзд пылает страсть моя жить», Но, пожалуй, мне остаётся «догорать» или «быть». Загорится и сердце, оставив лишь пыл, Лишь пепел сигар и их ночной тыл.

Кажись, певучий голос Хёнджина разносится по всей округе, чаруя и делясь своими сокровенными тайнами. Он прикрывает веки и почти шёпотом произносит последние строки, чувствуя как внутри всё пылает, пока прохладный ветерок пробирается под излюбленный кофейный свитер, пропитанный ароматом сигар. И Феликс поддается чарам; утыкается старшему в шею, вдыхая сладкий аромат цитруса; обвивает руками талию возлюбленного и чувствует как его щеки обжигают слёзы. — Этот стих, — младший на секунду замолкает, теряется в нитях собственных ощущений и эмоций, продолжая тише обычного, — прекрасен. Знаешь, он вызывает целый диссонанс в чувствах. — В плане? — шепчет юноша, переплетая их пальцы между собой. — Я счастлив и несчастен одновременно, — голос содрогает, словно тот вот-вот заплачет, но улыбка по-прежнему сияет. — Мне хочется смеяться и горько лить слёзы, но больше всего мне хочется согреть твоё сердце и не дать ему расколоться на мелкие осколки, рассыпаясь пылом. — До тех пор пока ты рядом, ему ничего не грозит. Оно горит и пылает лишь для тебя. Феликс не сомневается. Ведь его таковому не принадлежит. Хван давным-давно украл сердце юноши, по сей день бережно храня и наполняя любовью. Вот только ему до смерти страшно и далеко не за себя. — Джинни, давай заведём маленького котёнка? — перебирая в руках красную фенечку старшего, шепчет тот. — Котёнка? — удивлённо переспрашивает шатен, на что Ли медленно кивает и теряется где-то в пылких объятиях. — Хм, хорошо. И как же мы его назовём? — Январь. — Назвать котёнка месяцем? И почему именно январь? — Хван с неподдельным интересом вглядывается в чёрные бусинки напротив, вырисовывая на худощавых запястьях узоры. — Потому что в январе я сильно заболел и по сей день ещё не нашли лекарство, которое могло бы меня излечить. — Что? — спокойствие покидает старшего, но Феликс лишь заливается хохотом и подносит указательный палец к устам возлюбленного. — Я заболел неизлечимой любовью к тебе. И Феликс не врёт. Хёнджин его главный наркотик и главная зависимость. Он сводит с ума, наполняет жизнь красками и смыслом, пробирается в самые дальние уголки души, заставляя пылать. И младший не упустит возможности сорвать ещё один желанный поцелуй. Поцелуй, что в конечном итоге останется навсегда в памяти Ли.

* * *

«На самом деле, нет чего-то конкретного либо кого-то, пожалуй, такова моя участь. И возможно всё может принять абсолютно другой исход, но я его не вижу.» Руки пробирает дрожь, а вместо сердца пустота. И быть может Феликс держится из последних сил, но небольшую тетрадь в руках всё-таки сжимает покрепче и продолжает медленно листать. «Не страшно, когда старое заменено новым, страшно, когда старое просто забыто и брошено. И мы все хотим быть сильными, но являемся слабее чем нам хотелось быть, как не крути.» Юноша на секунду переводит взгляд куда-то в окно, где бушует лютый ветер, а с ним и ливень. Будь его возлюбленный рядом они бы уже мчались по безлюдным дорогам, прыгая из лужи в лужу. Но жизнь играет по своим правилам и движется в своём темпе, не оборачиваясь посмотреть поспевают ли за ней другие. И возможно именно за это Ли так сильно её ненавидит. «Пожалуйста, перестаньте думать о жизни так, будто у вас должен быть ответ на каждое чувство или ситуацию. Так не устроено. И мы понимаем всё это, просто проживая. Облажаться, упустить возможность, обратиться за советом и не воспользоваться им: мы узнаём, что важно, а что нет, иногда мы понятия не имеем, что делать — это нормально. Мы никогда не были под контролем в любом случае…» И страница обрывается, как и долгая история её автора.

* * *

Феликс продолжает гнаться за временем и пытаться жить. Он слишком потерялся, смешался с окружающей средой и медленно погасает. Смерть самого драгоценного человека отобрала весь кислород юного мальчишки, что усердно пытался выбрать самые красивые ромашки, ведь их чертовски любил Хёнджин. Ли прекрасно осознавал что ровным счётом ничего не мог сделать с болезненным сердцем возлюбленного, как бы не пытался. Он всего навсего согревал его до последнего вздоха. — Благодарю, — напоследок бросает тот и спешит к выходу из цветочного магазина. Это тяжело. Слишком. Грудная клетка сжимается всё сильнее, стоит ему сделать шаг к чему-то неизбежному. Или быть может, куда-то прямиком в пропасть? — Здравствуй, любимый. Я скучал, — Ли садится рядом у могилы и бережно кладёт небольшой букет из полевых цветов, в котором особенно выделяются ромашки. — Это намного тяжелее, чем я себе представлял ранее. Давит. Феликс проводит большим пальцем по колёсику зажигалки, вынуждая пламя на секунду осветить уставшее, бледное лицо, а после заполнить кислород едким ароматом сигар. Нет, он не заядлый курильщик, каковым являлся Хван, но после его ухода он взял в традицию выкуривать парочку у его могилы, словно напоминая о вредной привычке, прямо как в старые добрые времена. — Многое навалилось на самом-то деле. И тем не менее, — юноша делает небольшую паузу, немного смягчаясь, — мысли о тебе согревают душу. Знаешь, проводить вот так время сидя рядом с твоей могилой настоящие пытки, но в то же время наилучшая терапия. Быть может, я окончательно схожу с ума, но каждый чертов раз когда прихожу сюда, чувствую твоё присутствие и, — голос начинает дрожать, а на глазах невольно наворачиваться слёзы, — мне так тебя не хватает. Твоих тёплых объятий, ночных разговоров и нашей излюбленной музыки на двоих. Не хватает твоих искусанных губ на моих и вечерних танцев на кухне, а ещё твоего насквозь пропитанного сигаретами кофейного свитера. Феликсу как лезвием по сердцу. С каждым сказанным предложением дышать становится только тяжелее, но в конце концов, горечь комом застревает в горле, а слова сходят на «нет». — А ещё, я завёл себе котёнка и назвал его Январь. Ведь именно тогда я заболел неизлечимой любовью к тебе, Хван Хёнджин. И только ромашки с излюбленными сигаретами юноши останутся в памяти Феликса. Ведь тот больше сюда не вернётся. Никогда.