Блики.

*** Блики. Блики плясали по грязным, заляпанным сажей пластинам его брони, что лежала рядом, по его треугольному, суженному книзу лицу, с которого взирал пульсировавший в такт прерывистого дыхания двойной зрачок единственного уцелевшего глаза. Он сидел, глядя вперед, глядя в огонь, но не видя ни костра, порождавшего сотни теней, то и дело выхватывавшего из полумрака его, скрючившегося, мерно раскачивавшегося, до жалобного скрежета металла впившегося пальцами протеза в цевье обожженной штурмовой винтовки, примощенной на прикрытых рваными форменными, черными пилотскими брюками коленях, ни высокую, хрупкую фигуру, что сидела в дальнем углу, прямо под полуразрушенной аркой, поджав под себя ноги, закутавшись в какую-то бесформенную хламиду. И даже женский мелодичный голос, дважды окликнувший по имени не смог вырвать его в реальность из порочного круга самобичевания и размышлений о том, чего изменить он был не в силах, а в сознании его билось: «Они сдались. Они сдали город.». И пальцы живой руки все сильнее скребли по обгоревшей половине пересеченного двумя свежими косыми, рваными ранами лица, раз за разом сдирая новые лоскуты еще двое суток назад зеленой, а теперь почерневшей, расползавшейся при каждом касании кожи. «Они сдались. Они сдали город». И лишь тычок в плечо, чуть ниже нашивки со стилизованным изображением пикирующей птицы массивным, зависшим в воздухе булыжником, сумел ненадолго отвлечь его, приведя в действие вбитые за чуть менее, чем две сотни лет непрекращающегося ужаса, боевые рефлексы. В тусклом, мерцающем пламени было видно, как резко распрямился он, как окутался темно-фиолетовой, почти черной пленкой биотического огня, как вскинул отработанным миллионы раз движением неработающее оружие, и, скользнув взглядом по кускам брезента, с двух сторон заменявшего камень стен, прицелился в единственное разумное существо, находившееся в этой импровизированной комнате. - Наконец-то, - прошелестели над ушной мембраной, когда он выбросил под ноги оплавленный кусок пластика и металла, рассмотрев ту, в кого целился, и в его чудом уцелевшие носовые рецепторы ударил столь привычный, но каждый раз казавшийся ему столь чужеродным среди миазмов войны, аромат ивы. Глубоко вдохнув, он ответил, медленно повернувшись к той, единственной, кого он никогда не мог понять до конца, невзирая на свой колоссальный жизненный опыт: - Они сдались, Ра. Они сдали город. Они сдались. Ладони, живая и механическая, осторожно откинули с ее головы припорошенный пеплом и пылью, но неизменно чистый капюшон, позволив увидеть, словно высеченное из дерева, практически не имевшее носа, но оттого не терявшее экзотической, инопланетной красоты женское лицо, на манер волос тех отсталых дикарей из системы желтого карлика, обрамленное древесными отростками. Желто-зеленые, слегка сиявшие глаза внимательно вгляделись в его помеченный печатью обреченности и скорой гибели лик. Протеанин отстранился и, сложил руки за спиной. - Главное, не сдался ты, - несмело улыбнулась женщина, - А то я уже подумала, что Жатва, наконец, сломила тебя. Что же до них – то было их решение. - Не понимаю, - почти прорычал он, неимоверным усилием воли заставив себя разжать хватку, дабы не сломать собственное предплечье и вновь заглянул в ее глаза, - Ведь они лишь обрекли… Да, они продлили себе жалкие жизни на пару дней, может, недель, но обрекли себя на муки, куда хуже тех, что испытал я, что испытала ты, - а перед его внутренним взором вновь и вновь картина разрушенного бассейна сменялась картиной нестройных рядов его бывших братьев по оружию, выходивших из бункеров разбомбленного Жнецами завода, и их же, замерших под прицелами кибернетических зомби, никак не реагировавших, индифферентно наблюдавших за раздевавшими и обыскивавшими их хасками, будто то происходило и не с ними вовсе. - Как они могли? – мотнув головой, перейдя на шепот, боясь выдать свое местоположение криком, ощущая, как рушатся остатки самоконтроля, сказал он, и упал на колени, - Плевать ведь на них. Они и «мирняк» обрекли на муки. Ты же ведь знаешь. Не мне тебе говорить. - Хватит! – протеанин изумленно уставился на Ра, никогда на его памяти, ни под бомбежкой, ни даже в самом тяжелом бою, какой бы критической ни казалось ситуация, насколько бы не было велико численное, либо иное превосходство врага, не повышавшей голос, - Да! Они сдались! Да! Они сдали город! Да! Но все это – неважно! – обманчиво тонкие руки ухватили его за грудки и, встряхнув с такой силой, будто он, стокилограммовый мужик, ничего не весил, вдавили в мегалитическую кладку. Кусок ткани наполовину слетел с нее, обнажив затянутое во много раз заштопанную, частично скрытую под разгрузкой и немногочисленными элементами брони, серую униформу, поджарое женское тело, а лицо ее, по которому лишь иногда, в те редкие интимные моменты, когда им удавалось урвать себе хоть немного времени на отдых, лишь в самый пик блаженства, пробегали намеки на эмоции, теперь было искажено гримасой разочарования и презрения. На миг, он ощутил в ней Силу, схожую с той разрушительной мощью Жнецов, многорукими тенями ввинчивавшихся в истерзанные небеса планет. - Да! – проорала она, - И это было неизбежно! Горгах! Тот, кто столько раз жаловался на нехватку боеприпасов, на полное окружение, тот, кто столько молил о помощи, никогда бы не смог пожертвовать собой! И им нечего делать на войне! - Это была наша элита, Ра, - прошептал он, - И нечего делать? Серьезно? Оглянись вокруг, Т’Ра Саа! Кругом одна война! Нет, не война, геноцид. Нашего вида. Моего народа! – руки, объятые фиолетовым пламенем, аккуратно разжали захват и легли на ее плечи. - Наконец, - горько усмехнулась она в ответ, - Наконец я узнаю того, кто едва не добил меня сто семьдесят четыре года назад, а не его жалкую тень, плачущую из-за сдачи тех, кто не должен был воевать. - Спасибо, - он легко, но аккуратно притянул женщину к себе, - Спасибо, что не даешь мне поломаться окончательно. Их лбы соприкоснулись, а перед глазами мужчины вновь возникли нестройные ряды его бывших братьев и сестер по оружию. И вот он же, обколотый обезболивающими, лежал среди груды обломков, держа ее за руку единственной уцелевшей конечностью, до того стараясь, словно раздавленный рифленой подошвой ботинка червяк, уползти из застывшей лужи расплавленного стекла, шепча: - Не дай нам умереть зря, уходи. Уходи, Ра. Дай умереть. Убирайся, пока они не… - Да, любимый. Она вложила в его механическую ладонь цилиндрик с выдернутой чекой и побежала сквозь руины, стараясь не слышать, не видеть, не ощущать извечный запах разложения, озона и крови, застыв лишь на миг, когда пространство впереди озарила далекая вспышка взрыва, а тени стали нестерпимо четкими. «Нет смерти – есть только Сила», - прошептала она, поняв, что впервые за сотни лет эта литания более не приносит ей успокоения. Нети сглотнула, вырвавшись из воспоминаний, и обернулась к рослому, молодому протеанину, столь непохожему на Горгаха, но имеющему власть в остатке Протеанской Империи. Сложив руки под грудью, она наблюдала за тем, как он вбивает строчку за строчкой на голографическом терминале, одновременно отдавая команды, и наслаждалась каждой секундой блаженной прохлады, хоть ненадолго, хоть здесь, в центре комплекса, избавлявшей от осточертевшей жары, уже третий век преследовавшей ее. - Ты допускаешь ошибку, Явик. Нельзя верить ВИ, - в который раз произнесла женщина, поправив рукоять светового меча, притороченную к разгрузочно-поясной системе, надетой поверх серых холщевых штанов, перевязанных кабелем и почти ничего не скрывающей просторной рубашке из того материала и того же оттенка. - Оглянись? Разве у меня есть выбор, говорящее дерево? - Единственный, кто мог меня так называть, погиб сорок лет назад, - безразлично ответила женщина, - И я не намерена выслушивать подобное от подростка, только вчера нацепившего броню, и вдруг возомнившего себя великим стратегом. Явик прикрыл глаза, отодвинувшись от терминала, и полыхнул биотическим огнем: - Неподчинение приказу карается смертью при военном положении, Ра, неужели ты осмелишься? - Нет. Я мертва давно. – сказала она, - И Сила, будто в насмешку, решила, что мне не хватит того, что было дома. Решила, - пламя биотики протеанина потухло, а сам он взмыл в воздух, не в состоянии даже моргнуть, косясь на спокойно переговаривающихся, будто и не замечавших происходившего в просторном зале охранников, - что надо отправить меня в еще больший ад. Я устала. От войны. От смертей. Я устала убивать. Я уже два века не могу называть себя джедаем. Даже чистка – мелочь в сравнении с этим. Каким бы жестокими созданиями не были стихи – даже они ужаснулись бы Жатве. Даже они лучше тех тварей, что истребляют нас. Интересно, Явик. Интересно, почему я еще не Пала? – протеанин, вдруг осознав, что может шевелиться, рухнул с двухметровой высоты, лишь благодаря биотике избежав повреждений; солдаты, перестав изображать статуи, бросились к нему, - Я подчинюсь твоему приказу, хоть и считаю его абсолютной чушью. Ради Толма. Ради Горгаха. Ради той, кем я была так давно, что уже не помню. Она отстегнула ремень, откинула его в сторону и, прямым, практически строевым шагом, направилась в сторону стабилизирующих капсул. До ушных мембран Явика донеслось: - Знал бы ты, Гограх, как я хочу покоя. Створки закрылись перед ее лицом, а пространство вокруг начала заполнять жидкость, но, прежде, чем замереть на долгие тысячи лет, она успела подумать о том дне, когда над ней, обожженной, практически сгоревшей от той энергии, что прошла через ее тело, склонились фигуры в тяжелой пластинчатой броне, и голос слева произнес: - Сэр. Я нашел кого-то, тут что-то странное. Что с ней делать? Добить? - Нет. *** Боль. Боль в каждой клеточке измученного организма вывела ее из забытья, заставило открыть глаза и тихо зашипеть. Она была там же. В том же комплексе, что и тысячи лет назад. Но вокруг нее практически не ощущалось жизни, лишь четыре сгустка энергии говорили о том, что она не осталась одна на вымершей планете. Удар с трудом послушавшейся руки разбил состарившееся стекло капсулы, и нети, неловкими движениями выбравшись наружу, распласталась на полу, прямо под ногами троицы разумных в полной броне, чем-то неуловимо похожих на так давно не встречаемых ею людей. - Шепард, - донеслось слева, - Что это? - Кто вы, мем? – склонился над женщиной разумный, просканировав ее каким-то оранжевым полем и предложив свободную от оружия руку. - Т’Ра Саа, - хоть и не узнав языка, но поняв по интонации смысл сказанного, произнесла она, облокотившись о капсулу затылком, - И я хочу лишь покоя. Но, боюсь, не могу сего себе дозволить, – слегка светящиеся жетло-голубые глаза с тоской скользнули по отключенным капсулам сохранения с тысячами трупов протеан внутри, а деревянная, затянутая в лохмотья рука вцепилась в предплечье разумного. Блики, порожденные замершей голограммой ИИ, плясали по ее помеченному печатью скорби и скорой гибели лицу.