Реали детских сказок

— Холодно ли тебе, моя девица? — заговорил голосом из маггловских сказок Рон, садясь возле Гарри и накрывая их обоих пледом. И кто же их Рону читал, что теперь он только цитатами из них и говорит? Конечно, Гермиона. Гарри на секунду отвернулся, и успел уловить уютный запах от пледа, коим был наполнен весь дом семьи Уизли. Но только не на крыше. Тут царила своя, гнетущая атмосфера. Жаркий август, вечера тёплые должны быть по сути, но у Гарри мурашки даже днём не пропадают, а ночью того гляди сляжет с простудой из-за пробирающего постоянно озноба. Не помогают ни шерстяные носки, ни принесённые Роном или кем-то из других домочадцев, пледы. Гарри постоянно кажется что единственным хорошим вариантом согреться для него служит сам Рон, поэтому и мерзнет всегда, отдавая последнее тепло холодному пододеяльнику, пока Рон всё чаще засыпает в комнате Гермионы, аргументируя это тем, что ей страшно одной по ночам. Гарри не обижался, однако, склизкий и подлый вопрос осаждал его горло каждый раз, как Рон собирал подушку и одеяло «а, мне, по-твоему, не холодно?». И именно в такие моменты Гарри и приходило одно простое осознание — ему точно стоило бы быть на слизерине. Ведь нельзя так просто прерывать чужое счастье в угоду своим желаниям, даже несмотря на то, что любит Гарри гораздо дольше чем Гермиона. Считай ещё со второго курса, когда понял что Рон — его опора и защита. Но кому интересны были эти гадкие гомосексуальные чувства? Даже сам Гарри хотел бы от них избавиться, пусть даже и не было бы Гермионы как одной из преград. Рон не мог полюбить его в ответ так, как того хотел Гарри, и это было главной проблемой. — Звёзды красивые, и луна тоже, — шепчет Рон в холодный, судя по ощущениям, воздух, и Гарри на это лишь укутывается в плед сильнее, не зная что и ответить. Слишком велико стало расстояние между ними с окончанием войны. Словно их разбросало по разные берега, а между, не синее море глаз Рона, а пустота зрачков Гарри, в которых только и плескалось желание умереть. Абсолютно иррациональное на самом деле. Из-за любви не умирают, ведь так? Даже если она приносит неимоверную боль, даже если отдаёт в ушах недавними тёплыми воспоминаниями, воспроизводить которые не хочется из-за неискренности моментов. Даже если… Гарри хватает уже первой причины. У него до потери здравого смысла болел шрам, до отсутствия пульса болели мышцы и ломили суставы, но от любви кажется что болит не только всё тело, но и душа, парящая где-то там, на грани осязаемого. — Что происходит в последнее время, Гарри? — Рон поворачивается, и Гарри видит как переживанием кишат чужие голубые глаза, только недавно видевшие сотни смертей. А Гарри ответить нечего. Не может же он сказать как сильно Рона ревнует, как безумно хочет забрать себе и укутаться в чужих руках, как хочет прижать и любить, как хочется быть любимым самому. Как он такое вообще может хоть кому-то рассказать? — Не знаю, — единственный ответ который находится в потоке бурных мыслей, единственное, что сказать не стыдно. Остальные слова пропитаны вязкой грязью, которая покрыла всё сердце, не давая ему спокойно биться, и заставляя думать каждый раз о том, как тепло было бы в чужих руках. Такое явление, вроде как, называется брадикардией, болеть которой Гарри, как волшебник, не должен. Но видимо в чувствах его, чуда не кроется, раз обычной маггловской болезнью можно их назвать. — Ты хочешь чтобы я оставил тебя одного? — спрашивает Рон, опуская взгляд, и Гарри искренне хочется сказать «нет», хочется тут же сознаться во всём, чтобы Рон никогда больше не оставлял его одного. Но он не может. Язык липнет к нёбу, оставляя Гарри немым, пока Рон кивает самому себе, и хлопнув Гарри по плечу, уходит, оставляя ему плед. Гарри закрывает лицо руками, больше не в силах скрывать норовящее скользнуть выражение лица, и просто стонет в обессиленном состоянии. Больно. Безумно. Сейчас бы встать, погнаться вслед, сказать хотя бы что-то из того что лежит на душе, чтобы легче стало и ему и Рону, который слов добиться не может вот уже два месяца. А как Гарри скажет то, что хочет сказать уже больше семи лет? Август холоден. Холоден к чувствам Гарри, к тому, что он потерял огромное количество близких, но теперь теряет и, наверное, самого близкого человека в его жизни, который эту жизнь и раскрасил с помощью палитры во все цвета радуги. Радуги. Принять нахождения на стороне которой, сам Гарри не в силах. Почему тяжело быть не таким как все? Почему он должен от этого страдать? За пожирающими его мыслями Гарри и не замечает как проходит несколько часов. Он промерз до безумия сильно, и решил спуститься чтобы лечь на кровать. Он не уснёт и этой ночью, и прекрасно об этом знает, но тем не менее считает вариант нахождения на кровати более благоприятным, чем проведение остатка ночи на крыше, где рассвет встречал несколько лет назад, ещё совсем не понимающий того, что его ждёт впереди. Он тогда был счастлив. К удивлению, Рон лежал на своей половине кровати, и Гарри, находясь в смешанных чувствах, ушел в ванную, перед этим накрыв лежавшего пледом. Уперевшись руками о бортики раковины, он посмотрел в зеркало. Ничем непримечательный для Гарри вид — мешки под глазами, задрябевшая и слегка обвисшая кожа, потрескавшиеся на ветреной погоде губы и потухшие глаза. Если раньше Гарри был хотя бы чуть-чуть симпатичен, то сейчас, в условном рассвете сил, он чувствовал что выглядит как минимум на сорок, с уже проявлявшимися морщинами. Вот к чему приводит такой образ жизни, выбирать который Гарри не приходилось. Но тем не менее, считая что и этого мало, судьба подкидывает ему подарок в виде априори не взаимных чувств, подавить которые он попросту не в силах. Гарри опустил голову и покачал ею, прежде чем включить холодную воду и умыться. Чистил зубы он изредка, всё чаще пропадая в нервной дрёме, после которого единственное что хотелось делать это пить, и уже забыть о кошмаре трехмесячной давности. Ему было больно вспоминать лица близких каждый раз, и понимать, что для него ничего ещё не окончено, и теперь он вынужден утопать в глупой подростковой влюблённости, которая так неприятно переросла в абсолютно бессмысленную любовь. Конечно, Гарри Рон должны любить друг друга, но никак не как любовников, по крайней мере сам Гарри считает так. Однако сердце велит другие трактовки их касаний по отношению друг к другу, которые приходят к Гарри бурными потоками воспоминаний, что хочется вынуть из головы и поместить в чашу Дамблдора, заточить в колбу и убрать на самую высокую и дальнюю полку. Гарри, абсолютно опустошенный но со свежим запахом из рта, дошёл до спальни на шатких ногах и лёг на край, стараясь не разбудить спящего Рона. Накрывшись заботливо оставленными миссис Уизли одеялами, он прикрыл глаза прежде чем услышать звуки позади себя, а потом почувствовать горячую ладонь на своём животе, и прижавшееся тело сзади. Гарри, кажется, покраснел, когда понял что Рон обнимает его. Ему было до жути неловко от нежности позы, и он уже было хотел еле заметно улыбнуться от приятности момента несмотря на его странность, но до Гарри резко дошла одна простая истина. Очевидно что Рон так обнимает Гермиону когда они спят вместе, и уже обычная мышечная память заставляет его проделывать то же самое. Пытаясь отнять настойчивые ладони Рона от себя, Гарри чуть ли не свалился с кровати, и приняв более менее простое на вид решение, ретировался на крышу опять, где просидел, скорее всего, ещё час. Когда он уже промерз (Гарри оставил плед Рону), Гарри услышал доносящиеся снизу шаги, и накинул, прихваченную на всякий случай, мантию невидимку, которая немного спасала от холода. На выходе на крышу показалась довольно знакомая рыжая макушка, которая продолжала возрастать несмотря на то, что ее обладатель точно видел на ней никого нет. Сев прямо рядом с Гарри, Рон, продолжая смотреть на небо, начал говорить. — Вот я честно уже не знаю что делать. Я пытался и дать время, и быть рядом, и осторожно помогать со стороны. Но всё, что в итоге выдаётся вытрясти, так это простое «не знаю», которое абсолютно точно не отвечает ни на один мой вопрос. — он смотрел в даль, пока его обветренные губы шептали слова, говорить которые он должен был Гарри в глаза. А сам Гарри, в это время, затаив дыхание, слушал, впитывая в себя всё как нюхлер впихивает в себя драгоценности. — Я конечно понимаю всё, сложно быть героем и так далее, но подписываясь на бесконечную помощь в борьбе с Волан-де-мортом, я ещё и считал что нашёл себе друга. — «друга» эхом проносится в голове. Просто друга. — Или, ну ты знаешь, парня. — завершил Рон, шумно выдохнув, и Гарри ощутил как сердце перестаёт биться совсем. Он был не в силах пошевелиться после того, что Рон сказал будто бы с признанием. Что он имел в виду? И тут он повернулся к Гарри, и скинув с него мантию посмотрел прямо в глаза. В собственных у него стояли слёзы. А Гарри, будто бы его петрификусом припечатали, сидел, всё еще не двигаясь. — Сказки ведь должны заканчиваться словами «и жили они долго и счастливо», но где оно наше, «счастливо», Гарри? — безнадёга Рона полностью передалась Гарри, возвращая его в чувства, и он крепко обнял друга, шепча ему в ухо перед тем, как точно отдаться концу сказки. — Наступает.