and when you go away, I still see you.

Почему?.. Почему это случилось снова? Почему это преследует его до сих пор?.. Мир перед глазами шатался. Воздух. Воздуха не было. Потому что он грязная шлюха. Ёбаный спермоприёмник. Эш Линкс, дьявол во плоти, своевольная свирепая рысь, каждую секунду своей никчёмной жизни желающая свободы — и каждый раз ударяющаяся о свои собственные желания. Дикое животное, которое всё время запирают в клетке и смеются снаружи над его жалкой беспомощностью, когда зверь только и умеет, что пускать когти и покусывать клыками. Эш Линкс. Так зовут настоящего монстра, восставшего из пепла. Эш Линкс. Имя, навсегда запятнанное кровью и втоптанное в грязь теми, кто это имя совсем недавно восхвалял. Эш Линкс. Так мерзко звучало оно из этого грязного, до ёбаной дрожи отвратного, гнусного рта… Прикосновение. Удар. Хлопок. Рефлекс, появившийся в восемь лет. Чужое прикосновение — кровь, боль, страх, обволакивающий всё твоё нутро, и тело, присваивающее тебя себе, пока ты абсолютно беспомощен и можешь только смотреть на того, кто заставляет проходишь через это снова, снова и снова. Смирение. Взгляд светло-зелёных глаз мечется, вглядывается в лицо, ожидая, что ему вновь прикажут подчиниться и играть свою истинную роль — папочкиной лучшей шлюхи. Кажется, вот он, Фокс… Но перед глазами вместо тошнотворного лица насильника с идеально уложенными седыми волосами всплывает обеспокоенный товарищ.  — Эш, всё в порядке? Тебя не…  — Прости, ничего. Тошно. Хочется блевать. Выблевать всё до единого вместе с этими премерзкими воспоминаниями, никак не перестающими стоять перед глазами, словно наяву, и в них всё это происходит снова, снова, снова, и его всё мучают, мучают, мучают, пока не насладятся безвольным телом и не бросят одного догнивать на холодном полу… Эш не заметил, как дошел до скамейки и рухнул на неё, утопая в собственной тьме. Сердце в своём бешеном ритме замерло только когда перед глазами, словно хрупкое наваждение, предстала знакомая фигура. В одно мгновенье его окутал родной запах, любимые руки со всей нежностью, на которую были способны, обхватили его и прижали к груди. Без слов. Молча, словно так было правильнее всего. Как умел только он, Эйджи. И тогда остальной мир перестал существовать, те мрачные воспоминания медленно начали отступать, вытесняемые чужим светом, рассеиваясь под ласковыми объятиями единственного человека, который заботился о нём, не прося ничего взамен, который был способен любить и всецело отдаваться кому-то, каким бы прогнившим мерзавцем этот кто-то ни был… Даже если он носил имя Эш Линкс. *** «Sa-yo-na-ra. Я говорю сайонара Америке, я говорю сайонара Нью-Йорку, но не собираюсь говорить сайонара тебе, Эш. Ты мой самый лучший друг, и я знаю, что мы встретимся, сколько бы километров нас не разделяло. Ты не один. Я всегда буду с тобой. И моя душа тоже всегда будет с тобой». Грудь наполнило знакомым теплом — так всегда было, когда Эйджи находился рядом. Тишина библиотеки, куда он всегда приходил, чтобы забыться, стала его последним убежищем. Смерть была только его решением. Эш, умирая, ощущал тепло, хотя всю жизнь прожил в холоде. Он умирал свободным, когда всю жизнь окружающие только и делали, что пытались лишить его воли. Он умирал, научившись любить, надеясь, что его первый лучший «друг» найдет свое счастье, но всё-таки хоть иногда будет вспоминать об Эше из Нью-Йорка, доставившем ему столько хлопот… Он умирал, зная, что проснётся не в холодном поту от вечных ночных кошмаров, а в тёплых объятиях возлюбленного в другом, светлом мире без убийств, оружия и боли.  — Прошу прощения. Здесь нельзя спать. Наверное, хороший сон снится…