Сердце вытканное из холода

Зима пролетела так быстро, словно молниеносная стрела, попавшая в самое яблочко, в цель, которую с нетерпением ожидал весь застывший в холодной дымке город. Легкие хлопья снега, переливающиеся мелкими искрами в глазах, стоило лишь выйти на улицу и окинуть открывшееся пространство взглядом, бессмертные устрашающие своим круговоротом незатейливых снежинок вихри, улетавшие в никому неизвестном направлении, глыбы льда, которые так полюбились детям - все это исчезло как и лютый туман, открывший в своем масштабе легкие очертания вышек затихших зданий. Снова во дворах появились люди. Очнулись. Зима была невероятно холодной, настолько холодной, что даже сквозь защищенную теплым пальто людскую плоть она безжалостно, словно дикий обезумевший зверь впивалась в самое сердце миллиардам своих ледяных острий, оставляя на поверхности тонкую корочку инея, словно наглядно показывая, кто сейчас властвует ураганом снежинок на улицах и кто дарует простуду детям. Для кого-то зима стала началом чего-то нового и неизведанного, для кого-то долгожданным шансом, для кого-то концом всего сущего, но лично для меня эта зима осталась в душе как самая холодная, самая бездушная, самая беспощадная зима, которую я только мог вспомнить. Она словно каждую секунду выделенного ей в году времени шептала мне на ухо своим продрогшим и величественным голосом о том, что заберет у меня все. О том, что будет длиться вечно, сводя меня тем самым с ума. Так и произошло. Холодным льдом она застыла в моих мыслях так прочно, что ни что наверное не смогло бы растопить ее прочную субстанцию. Она в отличие от других времен года могла с помощью своего непоколебимого холода проникнуть внутрь тебя. Выскрести оттуда все живое, все доброе, все ценное и оставить вместо всего этого противную злобу, несчастье и раздражение. И делает она это так, чтобы неприятные моменты запомнилось на всю жизнь, чтобы перебивали тебе все желание жить и годами витали в воздухе, чтобы встречалось тебе во снах, везде, где ты меньше всего этого ожидаешь. Я помню тот день. Сырой асфальт под толстым слоем чистого снега, летящие в медленном танце снежинки, которые словно насмехались над всеобщей потерей, закутанный в белоснежный вихрь лес, неподвижно стоящий позади, застывшие и одинаковые выражения лица у каждого из присутствующих, покрытые инеем искусственные цветы, огромная черная дыра в сердце, похожая на сгусток холода и льда, убившая во мне все самое лучшее и мраморная могильная плита, от которой так и веяло бездыханностью. Ода Сакуноске. Брат, друг и врач. Зачем писать такой бред на надгробиях? Вот вам было бы приятно уйти из жизни именно так? Оставить после себя разве что кусок камня, на котором будет настрочено что-то такого типа? И все. Зачем? В чем смысл? Весь смысл был в этом человеке. По крайне мере мой. Но он мертв и теперь никакого смысла и в помине нет. Не смотря на то, что начиналась весна, я навсегда остался в том дне. Меня до сих пор окружал холод. Он жил во мне и жил мною. Человек, ныне мертвый навсегда отпечатался в моей памяти как смысл того, что я жил. Одасаку был самым добрым, самым невероятным и светлым существом во всем чертовом мире. Я встретился с ним случайно. Он спас мне жизнь. Тогда я находился на границе Афганистана в разгар самого побоища и месива гражданской войны, голодный и продрогший до самых костей, брошенный самой госпожой смертью на произвол судьбы. Мой отец совсем не походил на военного, да и особой силой не отличался, но события вечно насмехающейся над нами судьбы провернули все так, что противореча нашим истинным сущностям мой костлявый и не годный для физической деятельности отец стал военнослужащим, моя мать, строгая и собранная женщина стала матерью одиночкой с маленьким ребенком на руках, здоровье которого оставляло желать лучшего, а я сам ныне любимый обоими родителями и живущий в достатке стал жалкой сиротой, наблюдающей за бесполезной смертью отца, за глупым концом своей почившей матери и за презрением каждого, к которому обращался за помощью. Спонтанные событие расставили все по местам так хаотично, как казалось мне неправильно и несправедливо, что я перестал верить во что-то хорошее. Но одинокий волонтер и начинающий врач наткнулся на больного хилого ребенка, лежащего среди обломков собственного дома открыл для меня что-то новое, такое, чего я никогда не наблюдал у остальных людей. Чистая душа, отливающая рассветным светом нового дня подарила мне тот самый новый день, бескорыстно протянув руку помощи. Сакуноске помогал каждому, кто попросит и кто промолчит, корчась от боли, будь то проблемы с организмом, с психическим здоровьем или с деньгами. Долгое время живя в его доме я пытался разглядеть в нем то, чего в нем никогда и не было. Я искал тьму. Нашел ли я ее? Даже спустя шесть лет Одасаку не отказывал себе в своих принципах, продолжая вызывать у своего окружения только самые приятные эмоции без намека на какую-то корысть или неискренность. Ода спасал чужие жизни. Часто бывало так, что он неделю пропадал на работе. Некий сложный случай или что-то вроде того и тогда именно я разговаривал со всеми, теми кто лично приходил к нему за помощью в дом. Он был широко известен своей добротой и невольно я становился свидетелем всех его благих дел. Это оставило на мне ясный отпечаток. Я старался быть похожим на него и точно также помогать людям. Это казалось правильным. И вот наконец я увидел в людях что-то светлое и прекрасное, что-то, что оправдывало все прошлые неудачи, что-то подарившее мне веру, буквально до того момента, как некий конченый псих не сбил Сакуноске на своем байке. До того момента, как этого человека ни за что не осудили. До того, как я увидел лишь жалкую кучку близких знакомых на похоронах, вместо всех тех кто, был обязан Одасаку жизнью. И тогда тьма, которую я так долго но безрезультатно искал сама ко мне явилась во всей своей красе. А самое глупое это то, что после столкновения с байком Оду еще можно было спасти, но вместо этого озабоченные врачи посчитав, что парню уже не помочь забрали у него сердце и отдали его раненому ребенку, нуждающемуся в пересадке сердца. Я был вне себя. Одасаку мог жить, дышать и есть но вместо этого он потратил всю свою жизнь на заботу о других и умер тупой смертью, отдав свое сердце ребенку. И знаете, что-то подсказывает мне, что понадобись бы кому это несчастное сердце живой и целый Сакуноске все равно бы пожертвовал своей жизнью. В этом был весь он. Он мог чувствовать чужую боль. Ему было не плевать. Озаки Кое - близкая подруга Одасаку у которой я теперь коротал деньки посоветовала мне навестить ребенка, ради которого Сакуноске пожертвовал жизнью. —Разговаривать с ним, — как сказала она, — необязательно, просто посмотри на него и тебе полегчает. Знаешь же, Сакуноске говорил про этот психологический трюк. Но даже не смотря на это я был возмущен. Я прекрасно понимал, что ненавидеть невинное дитя за то, что он был болен глупо, но вашу ж мать, если бы его не существовало Одасаку был бы жив. Но подумав еще немного, я пришел к выводу, что и впрямь было бы не плохо увидеть это дитя. Узнать, ради кого погиб Сакуноске. Я хотел заглянуть ему в глаза. Посмотреть, что он за человек. И сказать честно, я был твердо уверен, что этот ребенок, а как сказала Озаки ему 13, избалованный капризный и никчемный как и все дети в его возрасте. И я пошел. Прямо в ту самую больницу, навестить малолетнего пациента. Белые стены вновь неприятно резали глаза как и мигающие лампочки, о чем я неоднократно говорил Оде, но Сакуноске на мои возмущения лишь задумчиво улыбался. О чем он вообще думал? Окрашенные в белый, пластиковые скамейки расставленные в ряд одиноко пустовали, да и коридор особой людностью не отличался. Где-то был слышен крик ребенка, а впереди, в конце коридора, где предсказуемо было приоткрытое окно щебетали первые предвестники весны. Пустующий этаж навевал тоску и неопределенное чувство чего-то девиантного, отчего я незамедлительно и незаметно, будто кто-то лишний мог за мной следить, перевел взгляд на оборванную по краям и исписанную почерком Кое бумажку, где значилось место лечения парня. — Так-с… Чуя Накахара… 2 этаж, 3 отделение… Палата 25? — поднявшись на второй этаж я огляделся по сторонам, выискивая на белым дверях табличку с номером "25." Внезапно совсем рядом послышался девичий голос. — Простите, я могу вам чем-то помочь? Это помещение с палатами, если у вас здесь нет… — довольно молодая, но незнакомая мне девчонка, видимо здешняя медсестра запнулась и глупо улыбнулась, столкнувшись со мной взглядом. — простите, я… Просто я волонтер и тут такое дело… Волонтерша резко замолчала и уставилась в пол. Н-да, ну и сотрудница. Белоснежная рубашка расстёгнутая на третей пуговице, демонстрировала на всеобщее обозрение пышную грудь, а каноничный белый халат был неаккуратно завязан на поясе. Хорошенькая… Стриптизерша? Проститутка? Уж точно не медсестра. К каждому сотруднику этой больницы я питал особую неприязнь, и наблюдая за распутством волонтера мне хотелось завыть. Нет, не считайте меня занудой, но образ тех, кто спасает жизни, кто всегда сосредоточен и у кого все в идеальном порядке ну совсем не вязался с распутной на вид девчонкой. — Эй-эй, спокойно ладно? Как вас зовут? Я сдержанно улыбнулся девице, отчего та заметно расцвела. Волонтерша выпрямилась, поправила воротник открытой рубашки и сглотнув представилась: — Деки Авеми. Так… Я могу вам чем-то помочь? Девчонка так тараторила, видимо очень волновалась. Вот только из-за чего? — Прекрасно, Деки. Я ищу тут кое кого… — дерзко улыбаясь я подмигнул Авеми. Нужно было наладить контакт, иначе к пациенту я так просто не попаду, — Его зовут Чуя Накахара. Месяц назад делали пересадку сердца. Может, проведете меня? Я конечно мог и сам найти паренька, но когда у тебя рядом сотрудник больницы, другие что-либо подозревающие врачи не страшны. А Деки на вид очень безответственная и легкая добыча, падкая на красивых мальчиков. Я не ошибся. Заметив мой особый настрой по закадриванию, Деки широко улыбнулась, обнажив ряд белоснежных зубов и выпятила грудь. Ну прямо дорогостоящая шлюха. — Конечно. И… Вы же никому не расскажите? — Деки глупо усмехнулась. — От меня не пахнет сигаретами? Здешнее управление такое грубое… — Деки недовольно надула губы. Так вот почему она так волновалась. Это было легче, чем я думал. — а пройти практику мне необходимо! Я подошел к ней вплотную, наклонился к самой шее и вдохнул запах девичьего тела специально так, чтобы ей понравилась эта близость. Боже, от нее жутко несло химией. Что за дикая смесь духов? Не подавая виду, я поморщился и отошел обратно, на безопасное от распутного духа расстояние. — Нет, не пахнет. Знаешь, ты пахнешь чем-то другим, цветами или… — Я задумчиво дотронулся до подбородка указательным пальцем и наигранно взглянул вверх, довольно сносно имитируя интерес и попытку вспомнить этот запах, чтобы передать инициативу Деки. Девчонка доверчиво мне улыбнулась. Таким и должен был быть эффект. — Фрукты! Это фрукты, правда сладко? Я правдоподобно улыбнулся. — Да. Именно. Я думал здесь нельзя курить. Глаза Авеми заблестели и она понизила голос до шепота, попутно оглядевшись по сторонам, будто кому-то до нас было дело. — Я делаю это в палате. На 5 этаже в конце коридора есть больная старушка… Она почти все время спит, и если открыть окно запах выветривается! Если захочешь приходи, — пролепетала Авеми, подмигнув и обворожительно улыбнувшись. Глупая наивная девочка. Предлагать покурить клиенту? В чужой палате? Ищи придурка. — Обязательно, — еле сдерживая рвотные позывы от ее похотливого взгляда я поскорее перевел тему, — Ну так что там с Чуей? — Да, сейчас. Я знаю где он. Ну наконец-то. Деловой походкой и специально вертя задницей в разные стороны, Авеми направилась в конец коридора, где и впрямь была дверь с нужным номером. — Зови, если нужна будет помощь. Ну что за медсестра. Она даже не спросила, кем я ему прихожусь. Впрочем мне это только на пользу. На последок я сдержанно улыбнулся Авеми, в надежде, что больше никогда ее не увижу, толкнул дверь вперед и перешагнул порог палаты. В ту же минуту как я открыл дверь в нос ударил затхлый запах просроченных медикаментов и других лекарств, а вот глаза блаженствовали. В этой комнате были плотно задернуты шторы и выключен свет. От резкого контраста между ярким коридором, не страдающим от избытка света и полностью темной комнатой в глаза на пару секунд промелькнули цветные пятна. Темнота продолжала мне нравится буквально до того момента, когда я наткнулся на какую-то тележку и из-за нее же чуть не упал. Сюда хоть иногда заглядывают? Я осторожно огляделся по сторонам, после чего наткнулся на слишком взрослый для ребенка и серьезный взгляд. Сквозь непроглядную тьму в самом центре мрака светилось два ярких глаза, словно сломанные или разбитые фонари, такие яркие, пронизывающие и казалось совершенно инородные, что на пару минут я утерял все свое умение говорить и дышать. В темноте не сводя с меня внимательного взгляда под тонким больничным одеялом на старой койке лежал странной внешности парень и я сразу пожалел, что тут все-таки нет света. По телу прошелся холодок, а во рту мгновенно пересохло. — Э-э… Привет… — я потупил взгляд и отчего-то пожалел, что вообще заявился сюда, — могу я включить свет? Чуть-чуть? Парень слабо кивнул и отвернулся в сторону левой стены, словно мое появление никак его не волновало и не напрягало. Обреченный, промелькнула грустная мысль. Я подошел ко входу и рукой нащупал включатель, измазанный в чем-то похожем на паутину. Зажглась только одна лампа и то слабо, так как вторая видимо была нерабочей, но даже этого хватило с лихвой, чтобы рассмотреть пациента. На удивление, парень оказался рыжим. Я подошел поближе, чтобы детальней изучить представшую передо мной картину. Возможно так пристально разглядывать парня было смущающе, но никому из нас кажется это не особо мешало. Мальчишка таким же пристальным, только отсутствующим взглядом разглядывал меня, словно ослепший и обреченный на смерть котенок, улавливающий звуки мотора несущейся впереди машины в последние секунды своей жизни. Что-то неуловимое, похожее на отсутствие жизни мелькало в тусклых, отросших до пояса волосах, во внимательных прозрачных глазах, наполненных тоской, в исхудавших чертах лица и подрагивающих русалочьих ресницах. Что-то такое, что мгновенно пристыдило мою бессмысленную ненависть. Так он и сидел прямо передо мной, скрытый полумраком, настолько болезненно бледный, что сливался со стенкой. — Зачем пришел? От строгого, чуть хриплого и прокуренного голоса я пугливо вздрогнул. Парень, минуту назад казавшийся мне каменным изваянием, статуей которую забыли на темном складе или просто трупом вдруг открыл рот и издал свои первые в моем присутствии слова. Мгновенно мне стало чертовски жаль его. Внутри проснулось то самое чувство, которое подарил мне Одасаку. Ярое желание помочь. — Тебе недавно делали пересадку… Ты перебил меня тяжелым вздохом и напряженного взглянул мне за спину, словно сам господь стоял рядом и нашептывал тебе нужные слова. — Я знаю кто ты, — уверенно произнес ты тихим голосом и прикрыв веки откинулся спиной к голой стене, — Осаму Дазай. Друг того парня. Ты резко замолк, словно напряженно считывал что-то там, в своей голове, а я изумленно и молчаливо наблюдал за тобой. Вся эта ситуация начала знатно нагонять на меня страх. Откуда ты узнал? Внезапно ты подался вперед, прервав все мои рассуждения и смерил меня острым, словно заточенное лезвие взглядом. — Раз во мне бьется сердце того, кого ты любишь, я готов полюбить тебя в ответ, — слегка дрожащим шепотом промолвил ты, прищурив свои бездонные глаз, аккуратно обрамленные светлыми ресницами, будто считывал мою реакцию. Ты высказал это на одном тяжелом выдохе, и было четко видно, каждое слово давалось тебе с трудом. Широко распахнув глаза я интуитивно отодвинулся назад, полностью ошарашенный сказанным. А ты был невозмутим и даже твои глаза выдавали горящее пламя спокойствия и сосредоточенности. Не успел я ответить, как сзади скрипнула дверь и в помещение волной пролился режущий глаза свет. — Что вы здесь забыли, юноша? — раздался позади холодный голос. Вздрогнув от неожиданности я резко повернул голову назад и сразу же наткнулся на осуждающий взгляд серых глаз. Врач. Самый обычный врач. За спиной мужчины я с нескрываемым раздражением заметил Деки, явно дико расстроенную и подавленную. Взглянул на представших в дверном проеме людей на меня вдруг нахлынула сильная апатия. Странно, но я обнаружил, что уходить мне совсем не хочется. Я хотел остаться. Хотел и дальше слушать этот странный голос и чертовски хотел помочь больному парню. Эта палата изначально была похожа на отдельный мир, отгороженный плотными шторами от всего реального. Мир, принадлежащий Чуе Накахаре. С другой стороны он просто парень. Мне и впрямь надо было уходить. Я резко встал и мельком оглянувшись на Накахару, оставшегося во мраке и не сводящего с меня нечитаемого взгляда нехотя прошествовал к выходу. Врач деловито сложив руки за спиной отошел, позволяя мне выйти. Послышался шепот Авеми:"прости" и дверь в палату 25 жалобно заскрипев, захлопнулась. — Вам придется объяснить все это. И чтобы вы знали, я прекрасно осведомлен, мистер Дазай о том, что данный пациент вам незнаком. Я стоял как нашкодивший ребенок рядом с этим непозволительно высоким мужчиной и лихорадочно перебирал у себя в голове варианты ответов, как вдруг чужая тяжелая рука опустилась мне на плечо. — Я знаю, что ты скучаешь о Сакуноске. Мы все скорбим. Он был лучшим сотрудником. Но пойми, смерть - всего лишь один из аспектов нашей жизни, — от его бархатистого голоса и хладнокровно сказанных слов я хотел оттолкнуть типа как можно дальше, но сжимая зубы терпеливо продолжал слушать, — каждый день жизнь у кого-то обрывается, а ты продолжаешь идти дальше. Это вовсе не повод… — Он вылечится? Все. Все что угодно, только не выслушивать его ядовитые речи. Доктор Гериде, французский медик, гнилее которого я никого не встречал. Доктор Гедире часто работал с Сакуноске, не смотря на его ужасный характер. Пожалуй он был единственным человеком, который недолюбливал Оду. Доктор удивленно и слегка раздраженно окинул меня пристальным взглядом, словно давно надоевшую букашку, которую еще изначально хотелось задавить. — Кто? Кто-кто. Мать твоя, разозлился я и уже хотел было выдать гневное оскорбление, как вовремя себя одернул. — Пацан из 25, — ответно выплюнул я, так и изнывая от желания хорошенько дать мужику по роже. Весь такой призрачный, костлявый, вылитый Волан-де-морт обтянутый человеческой кожей и с вполне вменяемым носом. — Почему это так вас интересует? — издевательским голосом спросил Гедире, явно настроенный доставать меня тупыми вопросами и дальше, — ну если-уж вам так важно, то процент того, что мальчишка выживет так же ничтожен, как и ваши умственные способности. Внутри уже накипало, а от нахального заявления я зло сплюнул на пол и повернувшись лицом к лицу ненавидяще взглянул придурку прямо в полные отвращением глаза. — Поконкретней пожалуйста, доктор, — сквозь зубы процедил я, издевательски выделив упор на последнее слово. Гедире скривился, видимо от заставшего его презрения и отошел на шаг назад. — Мальчишке уже не помочь, — злорадно улыбаясь прохрипел доктор, — пересадка добавила ему лишь пару месяцев. Все оказалось сложнее, чем думали мои коллеги. Блять. Еще громче сказать не мог? Я разбито посмотрел на дверь в палату 25, рядом с которой мы как раз и стояли. — Как вы можете говорить об этом с улыбкой на лице? Я не выдержал и замахнувшись со всей силы ударил левой рукой подонка по лицу. Пусть знает блять. Как выебываться. Выплеснув всю силу в удар я вдруг растеряно осел на пол. Дегире схватила за голову и согнулся в три погибели, попутно покрывая меня проклятиями, а я только сейчас осознав сказанное им, вновь задумался о противной стороне каждого человека. Чуя умрет. И он наверняка все слышал. Я вспомнил стеклянные и обреченные Чуи Накахары, пустой взгляд которых мне наверняка никогда не забыть. А может он уже и знает. Не чувствуя пола под ногами я покачиваясь встал и убежал к выходу, игнорируя оскорбления доктора и взволнованные крики глупой Деки. Встречаться со смертью отвратительно. Я ненавижу эту ревнивую суку с самого детства, с того самого момента, когда гребаный пограничник продырявил своим дробовиком отца, а потом трахнул труп моей матери. Смерть - это тупая блядь, которая в тайне ведет дружбу с лживой лицемеркой жизнью, называющей себя даром. Черт. Ебал я вас всех в рот. Ненавижу, ненавижу. Буквально выпрыгнув на улицу я свалился в какой-то темнющий переулок неподалеку и упав на асфальт схватился за голову. А перед глазами стоял его образ. Такие доверчивые и ясно-голубые глаза. И тот голос... "Раз во мне бьется сердце того, кого ты любишь, я готов полюбить тебя в ответ." Ода. Какого хрена ты здох? Почему?