la musa

У Аполлона было девять муз. Намджуну достаточно и одной. Да и зачем нужны дочери Мнемозины, когда перед тобой творение Афродиты? Ну и Намджун совсем не Аполлон, едва ли он может сравнить себя с Гефестом. Но ведь Афродита обещана Гефесту, так? Говорят, что хрупкая и редкая вещь красива только, потому что она хрупкая и редкая. Что ж, врут. Ему повезло: его муза не эфемерна и совсем недалека; к ней даже можно прикоснуться. И, не стоит лукавить, эту возможность он использует сполна. Он — поэт, ему нужна своя Беатриче, взглядом создающая строки и страстью пишущая сюжеты. *** — Хен! Нам с Тэ нужна твоя помощь! Звонкий голос разрушает их вакуум. Звук в ушах затихает, и мир снова становится цветным. Его муза неспешно поднимает веки и улыбается так нежно, одними только уголками губ. А затем бросает почти беззвучное: «потом» и выпархивает из комнаты вместе с ураганом, который сам же и сотворил в сердце Намджуна. Взмах ресниц — вот, что нужно для того, чтобы родился новый куплет. *** Каждая песня Намджуна наполнена его громким смехом, возгласами и недовольным бурчанием. Его жалобные стоны, хриплые вдохи и скулёж Ким хранит не только в голове, но и в нижнем ящике рабочего стола, который безусловно запирается на замок. Он давно уже забыл какого это искать вдохновение в чем-то или ком-то кроме него. Кажется, будто он - его путеводная звезда, которая, если вдруг пропадёт, то оставит его наедине с чернеющей пустотой, и ни одна другая звезда не зажжется в этой бездне, даже если очень попытается. Конечно, он писал песни и до него. Но после него Намджун вряд ли сможет срифмовать даже простое четверостишие. Остаётся надеяться лишь на то, что это после никогда не наступит. Стоит признать, ему нравится драматизировать, не в Шекспировских масштабах, конечно, но и, что уж греха таить, иногда он действительно примеряет на них сюжет Ромео и Джульетты. Конечно, без глупого самопожертвования в конце, но обязательно со сценой на балконе и пресловутым «…роза пахнет розой…». Джин подобен весеннему ветру, такой же нежный и тёплый, очаровывающий буквально за секунду и оставляющий после себя приятную грусть. Он словно цветущая сакура: стройный, но крепкий стан; губы точь-в-точь розовый, едва держащийся на ветке, лепесток. Красивый. Но это ещё слабо сказано. Разве что цветёт круглый год, не отцветая. Особенно для Намджуна. Он чувствует себя трубадуром, поклоняющимся своему сеньору, к которому, к счастью, имеет возможность прикоснуться. Намджун подобно Петрарке готов воспевать свою Мадонну до конца своих дней. Сокджин — его Лаура: у него прекрасный голос, тонкий стан и превосходные движения. Намджуну, конечно, повезло больше, чем Петрарке — его возлюбленный не только знает о его существовании, но и разделяет его нежные чувства. Он всегда умел читать людей, мог смотреть прямо в душу, знал направление каждого шага. Словно они и не люди совсем, а изношенные временем книги, которые можно с легкостью открыть на любой странице и узнать раньше времени, что убийца — садовник. А Сокджин даже не книга, так — глянцевый журнал. И не от скудности души — просто просматривается проще и рвется легче. Он знал, что пресловутое «раз и навсегда» — это про них. Он видел это в его глазах, слышал в надрывах его голоса, чувствовал во всех прикосновениях: робких, почти невесомых на виду и уверенных с еле прикрытым нетерпением за закрытыми дверьми. Джин — его надежный товарищ готовый всегда подставить плечо и протянуть руку помощи. Джини — его пылкий возлюбленный. Непостижимый идеал внутренней и внешней красоты. Ким Сокджин — его муза, благодаря которой он может называть себя творцом. Мужчина, сделавший для него декаданское «искусство ради искусства» до смешного прозаичным. — Намджун-щи? Что-то не так? Голос интервьюера вырывает Намджуна из его потока сознания. — Извините? — Вы так и не ответили на вопрос, — мужчина приподнимает уголки губ в попытке предотвратить нарастающую неловкость. — Есть ли у меня муза? — Намджун тоже улыбается, демонстрируя камере ямочки, и качает головой, — Нет. Следующий вопрос.