My Pace

— И я не понимаю, хоть убей, я не понимаю, но меня будто качелей переебало, хен, я когда его увидел, почувствовал такой жгучий огонь в чреслах... — Каких нахрен чреслах, Джисон, хватит нести чушь, — орёт Чанбин из угла студии, и Чан вдруг осознает, что он тоже слышал все эти... Излияния. Шороха клавиатуры и щелканья мыши давно не слышно. Либо закончил трек, либо тоже решил послушать о джисоновой любви с первого взгляда — Это твои проблемы, если ты не знаешь, что такое чресла! Дальше ничего интересного не будет. Чанбин и Джисон сцепились языками — разлепятся, только чтобы пожрать. И даже в процессе будут ерничать каждый о своём. Как ему всё это настохерило, кто бы знал. И влюблённости джисоновы ему настохерили тоже. Джисон влюбляется раз в неделю на всю жизнь. К воскресенью любовь увядает по причине человечности — кто-то чавкает, кто-то некрасиво пьет, кто-то вечером выглядит злее, чем утром. Чан не знает, как такое возможно. Чан ненавидит утры. Чан ненавидит всех. Наушники подавляют лай друзей, и становится легче. Рассредоточенный разум перескакивает с темы на тему. Чан никогда не был влюблен. Влюблен так, как Джисон, «будто качелей переебало» — и какой качелей, господи, где бы он ее нашел. Дом, работа, друзья. Одни и те же лица, дороги, дома, еда по утрам и навынос. Жизнь никогда не сбивается с привычного ритма. Привычного, знакомого, монотонного ритма. Чан моргает, и день закончился. Сейчас он закажет еду, потом выйдет за ней, потом вернется в студию в одиночестве еще на несколько часов, потом уйдет домой. Дома разделит вещи на то, что наденет завтра, и то, что закинет в корзину для белья. Капли душа разобьются о его спину, смывая гель, которым он пользуется уже несколько лет. В кровати он подрочит под бас и тяжелые ритмы в наушниках. Заснет. Проснется. Работа. Чан смотрит, как лениво собирается Джисон, подпинывая мятый мятный рюкзак коленями, как деловито подбоченясь засовывает ноутбук в чехол Чанбин. Чан стягивает наушники, и их треп врывается в его голову раньше, чем он чувствует себя к этому готовым. Джисон и Чанбин собачатся, как женатики. Он смотрит на них с улыбкой. — Нет, ты не понимаешь! — кричит Джисон, — ты не понимаешь, сырные шарики должны всегда идти с кетчупом, потому что без кетчупа это не то! — Чушь, и ты знаешь это. Сырные шарики лучше сочетаются с чесночным соусом. — Чесночный для курочки! — Джисон наконец заталкивает последние вещи в рюкзак, вешает наушники на шею и обнимает их на прощание. Ровно через три минуты Чана на прощание обнимает Чанбин, и Чан чувствует, что наконец-то может дышать. В кафе напротив студии, где он всегда заказывает еду, сменился персонал. Чан листает ленту в смартфоне, сидя на нелепом бежевом диванчике под кожу. «Будет готово через 15 минут» превратилось в «Извините, слишком много заказов, время ожидания — 30 минут». Дурацкий красный человечек на экране приложения кланяется, и извинения вылетают белыми словами на красных облачках. Раздражение ощущается клубком червей за ключицами. В инсте бывшая девушка выложила фотографии со свадьбы с его бывшим любовником. Ирония и нелепость — Чан даже не знал, что они знакомы. Что вообще у них общего может быть кроме его, чанова, члена. Он отрывает взгляд от смартфона и понимает, что не помнит, что вообще им нравилось кроме каких-то сексуальных практик, но и это проявляется будто сквозь толстое фигурное стекло. Отсутствие хоть какого-либо человеческого интереса искажает память. — Ваш заказ готов, спасибо за ожидание! Чан не глядя забирает пакет и выходит за дверь. И уже за ней останавливается, ошеломленный жарким влажным ветром, который бьет его прямо в лицо. Он топчется за дверью еще несколько секунд, не решаясь обернуться и посмотреть, как выглядит мужчина, чей голос только что поселил теплый красный шар вниз его живота. Оттенок красного, как когда смотришь на полуденное солнце закрытыми глазами, и сквозь веки проходит горячее свечение. Желание обернуться настолько нестерпимое, что Чан решает больше никогда ничего не заказывать здесь и возвращается в студию. Бит не идет, и он возвращается домой раньше, чем обычно. Плейлист для дрочки безуспешно пролистывается дважды, и Чан лежит в кровати раздраженный от неспособности расслабиться без привычной рутины. Луна навязчиво пробивается сквозь белый тюль, заливая его кровать потусторонним ночным светом. Чан смотрит на лунные полосы на простынях и ему холодно от желания снова вернуться в теплый летний вечер на пороге кафе, в горячее красное ощущение в животе, влажное дыхание, яркое голубое небо на пороге заката. Чан воскрешает этот красный, оглаживая себя по бедрам. Волоски щекотные и мягкие под пальцами, и он едва касается кожи. Влажно выдыхает, и прохладный ночной воздух, ворвавшись из приоткрытого окна, трогает нос. Он жмурится. Кладет правую ладонь на горло и запястьем левой ведет по груди и животу. Чувствительная тонкая кожа горит от раздраженного прикосновения. Мурашки. Ваш заказ готов. Чан немного сжимает правую руку. Я ваш. Я готов. Спасибо. Я готов. Я ваш. Левой Чан поглаживает внутреннюю сторону бедра, намеренно не касаясь себя. Я. Он вдыхает сквозь зубы и прогибается в спине. Сгибает правую ногу в колене. Ночь снова колышет тюль. Я. Спасибо. Готов. Спасибо. Ваш. Ваш. Ваш. Ва а а аш аш ааа ааааааа а. — Нет, вы не понимаете, он краш, он такой краш, я просто не могу. Он весь такой ах, нежный-нежный, мальчик-мальчик, а потом ух, откроет рот, и я уже вижу себя на коленях, вы не по-ни-ма-е-те! Второе утро подряд Джисон захлебывается слюной, и Чан может только ждать следующего дня, когда у Джисона и Чанбина будет выходной, и он останется в студии один. Утренний батч брю болезненно свернулся в животе кислой желтоватой воронкой, и Чан думает, что если не съест чего-то тихого и нежирного (что-то с вареной курицей? белый рис без добавок? может немного омлета?), боль станет сильнее. Времена, когда он заваривал кофе в энергетиках прошли, и он вынужден иногда заботиться о себе. — Я выйду поесть, вам что-то взять? — Хен, купи мне курочки? И сырную картошку! И чизкейк! И возьми тот сладкий кофе! Спасибо, хен, любимый хен! — Джисон ведет себя опять дурашливо, но Чан находит в себе силы улыбнуться, чувствуя как тепло любви к друзьям разливается внутри. Вместе едят, вместе пишут музыку. Вместе чудили в универе на разных курсах. Чанбин отрицательно качает головой. Чан улыбается шире, ощущая, как все внутри встает на свои места. Он любит их. В лифте на него пялится новенькая девочка из стаффа, и подружки дергают ее за рукав. Они перешептываются, и Чан смотрит на них в зеркало, делая вид, что не замечает внимания. Сквозь музыку в наушниках он не слышит, что они обсуждают, но знает, что его. У новенькой сквозь тонкие белые колготки светятся невинным бежево-розовым коленочки. Ее юбка на три ладони выше колена. В такой ни нагнуться, ни присесть. Носит ли она защитные шорты, как айдолки? Лифт пиликает, и вслед за девушками он выходит в белый кафельный холл. Лампы отражаются в глянце пола, и Чану кажется, что он плывет в белом электрическом свете. Ослепительный блеск и сухой кондиционированный воздух заставляют глаза слезиться. Почти с облегчением он ныряет во влажную духоту улицы. Переходя широкую многополосную дорогу Чан успевает сделать заказ в приложении, но у самой двери кафе резко сворачивает вправо, решив купить еще и какой-нибудь молочной газировки. Может, с клубникой. Хочется сладкого и розового. От холодильников с напитками тянет чем-то одиноким. Чем-то вроде мечты о том, как классно было бы вместе собираться с друзьями, глупо фотографироваться у каждого куста и делить несколько больших бутылок с газировкой на компанию. Чан хватает привычную марку и быстро расплачивается на кассе самообслуживания. Красный человечек в приложении подкидывает красную еду в воке и ловит обратно. В красном облачке белые буквы: «Почти готово!». Дизайн милый, но чем-то раздражает. Возможно, Чан просто не любит, когда с ним разговаривают незнакомые красные человечки. Сегодня ему подает заказ кто-то другой, и слыша бесцветное «ваш заказ» Чан не понимает, рад он этому или огорчен. Сладкая молочно-клубничная газировка кружит в животе пузырьки. Джисон тянется за бутылкой, пока Чан еще пьет, и Чанбин бьет его по рукам. Чан отдает газировку Джисону и подхватывает палочками рис, посыпанный кунжутом. Горячий вареный рис пахнет домом бабушки, старым деревом, нагретым солнечными лучами, вылощенным маслом, гладким, полированным, богатого темного цвета. Каждую весну на старых разбитых коленях втирающая масло в доски бабушка. Тощая от пережитых бед. Морщинистая, как море. Медовая кожа, натянутая на кости. Чан сглатывает слюну и чувствует, как боль тоски подбирается к горлу. Воспоминания о ласковом скрипящем голосе мурлычут в голове мелодию, и он набрасывает ее в блокноте. Спустя три года все еще больно. Он сглатывает горечь дурного дня и набирает палочками еще немного риса. Дорога домой запоминается теплым ветром в лицо. Воздух тяжелый и низкий, как перед дождем, и Чан надеется попасть в квартиру до того, как обрушится ливень. Деревья раскачиваются в такт мелодии, и Чан пальцами взбивает ритм, пропевая ноты движениями головы. Навстречу парочки и девушки в летних тонких платьях с разрезом на бедре. Из уважения он старается не смотреть слишком пристально, но сахарная белая кожа все равно притягивает взгляд. Какой-то парень стоит посреди дороги и щурится в телефон. Чан видит, как его губы сжимаются и растягиваются в «oh shit, fuck! God damn!». Заинтригованный он останавливается помочь, но парень жестом показывает, что все нормально, щелкает пальцем по крышке смартфона и срывается с места в ту сторону, откуда Чан пришел. Пожав плечами, он продолжает путь. В наушниках кто-то из прошлого поколения айдолов поет банальщину, которую все их фанаты называют своей жизнью. Быть искренним — самое большое притворство. Утром Чан просыпается на полчаса позже и спешит на работу без привычного кофе. Отсутствие его шкребет глотку и внутреннюю сторону слипающихся век. Мышцы лица кажутся тяжелыми, и Чан чувствует, как недостаток сна прижимает к земле. Тело двигается тяжело. Он вскакивает в дверь кафе вслед за кем-то и не снимая наушников просит самый большой американо с двойной порцией эспрессо и нелепым жестом, как будто собеседник тоже в наушниках, показывает пальцами «два». Парень за стойкой тот же самый, что вчера матерился в смартфон, солнечно улыбается ему и кивает, потом, осознав, кланяется. Чан чувствует, как настроение подскакивает вверх. Приезжая в Корею к бабушке, он тоже всегда терялся, как себя вести. Он улыбается в ответ, и парень вспыхивает как-то совершенно неприлично. Солнечные лучи пронзают шею, лоб и открытые руки Чана. Он заглядывается на то, как теплый блонд парня стекает по вискам, как мешается челка, как длинные прядки заправлены за уши и вьется по шее влажный завиток. На секунду время как будто останавливается. Чан подмечает каплю пота на лбу, шелушинки тоналки и пудры, белую головку прыща на подбородке рядом с красным разодранным (Надо не так, — думает Чан по привычке, — сначала увлажнить, сначала базу под макияж, ничего плотного летом, ничего жирного, чтобы не высыпало). Парень протягивает ему стакан, и время возвращается на свой часовой круг. Чан вдруг вспоминает, что спешит на работу. Он хватает стакан и вылетает за дверь, на автомате прощаясь на английском. Неслышная теплота чужого смешка согревает ему лопатки. Неслышная теплота чужого смешка согревает ему лопатки, даже когда он сидит в своей студии и чувствует, как что-то пушистое и теплое в горле заслоняет ему дыхание. Воздушный плюшевый шар распирает изнутри. Музыка ощущается практически на кончиках пальцев, и Чан пропевает ее, делая заметки в блокноте по ходу. О чем будет эта мелодия? Чан отстукивает ритм тупым концом механического карандаша. О чем будет эта мелодия? Он пропевает ее еще раз и садится за пианино, скоро набрасывая аккорды, подстраиваясь под свой голос. Получается сладко и трепетно, как липовый ягодный чай. Клубничная кислинка растворяется на языке химическим привкусом карамели. Чан перекидывает конфету за другую щеку, а потом снова обратно. Нелепая идея пронзает его голову, и он прищуривается, откидывается на спинку кресла, скрещивает на груди руки. Пальцы жжет болезненное желание закончить работу. Возбужденное, воодушевленное состояние, когда почти трясет от того, как хочется увидеть песню целиком. Он вскидывается и быстрыми росчерками дописывает концепт, отправляя фото листков в общий чат. Туда же скидывает то, что набросал на пианино и напел сам. Спустя три минуты чат взрывается. Разумеется, первым пишет Джисон: «Хен, это просто БОМБА!!!! Хен, давай не отдадим ее никому!» Искорки поднимаются в Чане, как в бокале розового игристого. Жемчужные пузырьки восторженного чувства благодарности и признательности. Чанбин пишет просто: «Круто, давайте запишем». Клубничная карамель тает во рту, сахарная слюна стекает по горлу. Хорошо. Вечером он заглядывает за чачжанменом в кафе и неожиданно для себя садится на бежевый диванчик вместо того, чтобы взять навынос. Солнечный парень улыбается белыми зубами и, кажется, перешучивается с коллегами. Чан не смотрит на открытую кухню. Чан смотрит на парня. Любопытство почти заставляет его снять наушники или хотя бы отключить звук, но он боится окунуться в гулкую тишину, перебиваемую кухней и шумом людей, вышедших из кондиционированных офисов в вечернюю жизнь. Улыбка разводит его щеки и сплющивает морщинки век. Чан чувствует, как теплеет взгляд. Желтый свет закатного солнца пляшет по стенам, диванчикам и нелепым пластиково-металлическим столикам. Чан трогает солнечное пятно и чувствует жар, накопленный летним днем. Когда он был маленьким, бабушка пускала солнечных зайчиков по стенам старого дома, и он бегал за ними, ловил, как маленький кот. Бабушкин смех дробился пятнами света и рассыпался по потолку и полу, и Чан пытался угнаться за ними, смеялся тоже, и… Воспоминание становится только гуще от запаха черной бобовой пасты, говядины и лапши. В носу свербит что-то невыплаканное. Почему Чан опять вспоминает о бабушке? Сухие морщинистые руки в пятнах, вытянутая лунка розовых ногтей. На большом пальце сине-черное пятно от удара. Прикосновение к плечу ошарашивает, и он вытаскивает наушник. Парень со смартфоном нагнулся к нему, его рука на плече Чана. Глаза наполнены беспокойством. — Простите, у вас все в порядке? Вы не реагировали, и я… Sorry! Чан смотрит на парня, чей голос ощущается, как теплый красный шар внизу живота. Оттенок красного, как когда смотришь на полуденное солнце закрытыми глазами, и сквозь веки проходит горячее свечение. Солнечная прядь стекает по чужому лицу, и Чан вдруг замечает, что на месте белой головки утреннего прыща осталась ранка. Это глубоко его трогает. — Простите за беспокойство! — кланяется Чан по привычке и потом понимает, что поддавшись последнему «Sorry», произнес фразу на английском. Уши печет. Парень смеется, показывая зубы, и Чан слегка расслабляется. — Австралия? — Сидней. — О, я тоже. Феликс, — парень протягивает руку, и Чан неловко ее пожимает. — Чан. То есть Крис. Но можно Чан. — Можно Енбок, но лучше не надо. И потом Феликс ему подмигивает и уходит. Чан оборачивается и случайно думает о том, насколько облегающие светлые джинсы Феликса ему идут. В постели он продолжает об этом думать, но уже с чувством легкого стыда. Он знает, что никто не просматривает его мысли, как говорили в детстве, но идея быть обнаруженным в неприглядном виде по прежнему страшит. Как будто ему не все равно, если Феликс будет знать, что он стал объектом его фантазий. Чан пережимает себя у основания и закатывает глаза. Пятка соскальзывает по простыне, и левая рука собирает в кулак ткань. Пожалуйста, пожалуйста, сейчас, пожалуйста. Пожалуйста. Он стонет, и его таз подбрасывает вверх. Влажные бедра дрожат. Чан выдаивает последние капли на живот и тянет руку ко рту. Феликс, — думает он. Феликс, — думает он. Вылизывая указательный и средний, раздвигая их, чтобы просунуть язык между пальцев, он думает. Феликс. — Пойдем, хен, я покажу тебе своего краша, хен, пойдем! Сегодня его смена! — Джисон тянет Чана за руку, и оборачиваясь, Чан успевает заметить, как уязвленно дергается рот Чанбина. Секунду он думает позвать его тоже, но Чанбин отворачивается к своему ноутбуку, и дверь студии захлопывается. Чан закрывает вторую, и Джисон тянет его к лифту, почти подпрыгивая от нетерпения. — Давай же, ну, хен, тебе он понравится, он похож на принцессу, и он очень красивый, шевелись, хен! Чан всегда ходит быстро, но нежелание поддаваться джисоновым идеям заставляет его едва переставлять ноги. — Это мой краш! — заявляет Джисон, представляя Чану Феликса. Феликс хихикает. — Привет, Джисон! Привет, Крис! — машет он рукой, и Чана вдруг будоражит то, насколько маленькая у него ладошка. — Ну вот, хен! Ты опять угнал у меня парня! Ну и ладно, я заберу его себе после тебя! — Что? — спрашивает Феликс. Его лицо расстроенно трескается. Чан жмурится и закрывает глаза ладонью. — Джисон… Язык. Следи за языком. Прости, он балаболка. Не принимай на свой счет. — Ну хен! — Простите! — выпаливает Феликс, и ему на смену приходит бесцветный парнишка, готовый принять заказ. Чану кажется, что он впервые в жизни готов накричать на Джисона, но только выдыхает: «Американо, пожалуйста». И выходит за дверь, оставив Джисона расплачиваться. Феликс шумно дышит у входа для персонала. Чан знает, как пройти к ней только потому, что в этом кафе работала какая-то из его девушек. Он не помнит ее имени. Чан неловко топчется в трех шагах от Феликса. — Прости за Джисона, он не думает, что говорит, — начинает он, и Феликс оборачивается. У Феликса красные глаза. Он похож на цыпленка. — А ты типа факбой, да? — Нет, — Чан не знает, как ему оправдаться, и нужно ли. — Ну надо же, а Джисон считает иначе. — Парень, которого я якобы увел у Джисона, пытался прыгнуть мне на член до Джисона и даже после того, как я отказал ему. Но там сложная история вообще. Я не встречаюсь с людьми ради секса. — Блядство — это не сложная история. Чан вздыхает и приваливается спиной к стене. Как объяснять вещи, которые не понимаешь? — Я никогда… — начинает он, но прерывается, потому что, чтобы он ни сказал, это будет неправда. — Я не обманывал. Честно говорил, чего хочу и предупреждал, что ничего не выйдет глобального, потому что я не тот человек. — Он сглатывает комок. Зачем это все вообще. — Ты симпатичный, но в меня нельзя влюбляться, потому что это разобьет тебе сердце. Просто, ну, вряд ли ты уже да, но просто предупреждаю. — Да кому ты нужен! — фыркает Феликс, и Чан улыбается. — И правда. — Феликс пытается улыбнуться в ответ, и Чану хочется потрогать его лицо. Ночью он опять думает о Феликсе. Заплаканное красное лицо стоит у него перед глазами, и он думает, как Феликс выглядит разрушенным, слезятся ли у него глаза, звучит ли голос еще ниже. Чан опускает руку. Еще и еще ниже. После сегодняшнего еще стыднее обычного, но пока музыка надоела, это единственное, что помогает расслабиться. Возможно, не единственное, но это доставляет ему удовольствие. Привет, Крис, да кому ты ну а а а аах! Утром он идет на работу другой дорогой и покупает американо в маленькой чайной по пути. Кофе горчит. Чан мыслями у черного входа кафе, где Феликс похож на цыпленка, а сам Чан цепляется за воспоминание о бывшей и ее имени. Пыльный диван, она на коленях, и ее волосы у него в кулаке. Он помнит ее родинку под грудью, помнит красноватый свежий шрам от туфель на лодыжке, помнит окрашенные в розовый волосы, но имя… Чан перебирает в голове варианты, но ни один из них не сочетается с ней. Феликс. Феликсу подходит его имя. Феликс фелициус. Феликсу подошел бы розовый. Или серебристый. Или любой другой — когда Феликс улыбается, он выглядит самоценным. Чан возвращается. Блестящие розовые глаза и увядшие солнечные пряди, выбившиеся вперед. Розовый припухший нос с шелушинками на тыкательной части. Лицо округлое, как у ребенка. Зачем он вчера пошел к этому черному входу извиняться за Джисона, если Феликс не был так уж неправ. Чан не помнит имен бывших, потому что никогда не любил, как Джисон. Почему Феликса это расстроило. Почему это было ему важно. Чан пытается выстроить мыслегород с путями сообщения между чем-то, что важно, но мосты трескаются раньше, чем он успевает их подвешивать. Чан чувствует себя разбитым и на обед заказывает доставку. Чанбин, выходя из студии вслед за Джисоном, смотрит на него дольше, чем обычно, а потом качает головой. Его рот размыкается и смыкается, глаза прищурены. Чанбин говорит с подскакивающими вверх интонациями и немного в нос. Громко. Молчание еще громче. Чан ненавидит внимательных людей. Он приподнимает бровь. Чанбин отворачивается. Язвительно Чан думает, что этим внимательным людям лучше бы быть внимательнее к себе самим, а не трогать его. Чан улыбается Джисону и просит взять ему кофе, чтобы после обеда они задержались подольше, и Чан смог побыть один. Он стягивает наушники, и ему кажется, что в ушах он слышит биение своего сердца. Дышать становится тяжело, потому что шум проходящего по горлу воздуха он тоже слышит. Время замерзло, и мурашки от запястья поднимаются по его предплечьям к ключицам и шее. Ощущение собственного «я» резко пугает, как будто Чан столкнулся с чем-то потусторонним. «Я» Чана не готово к столкновению, и он снова надевает наушники, включая последний выпущенный JYP альбом. Солисточка поет о любви и чувстве собственного достоинства. Тревога утихает, когда Чан поднимается в студию с шуршащим бумажным пакетом из доставки. Теплые контейнеры греют голень пятнышками тепла. Когда Чан открывает дверь, оказывается, что Джисон уже на месте. Он улыбается, но больше похоже, что его скривило. Голос Джисона немного охрипший. Отводит глаза. — Хэй, хен. Феликс спрашивал о тебе, хен. Чан удивленно приподнимает брови и распахивает объятия. — Иди ко мне, Сони. — Да чего уж, хен. Я знаю. — Чан прижимает к себе Джисона и поглаживает его шею и затылок большим пальцем. — Мне жаль, — говорит Чан. Джисон кивает и шумно вздыхает. Чан чувствует, как он сцепляет руки у него за спиной. Объятия теплые. Чан целует Джисона во влажный лоб. — Все будет хорошо, ладно? — Да, хен. Я люблю тебя, хен. Чан улыбается ему в волосы. — И я, Сони. Чанбин показывается в дверях, и черты его лица смягчаются. Он обнимает их обоих сбоку и пристраивает голову на плечо Джисону. Чан чувствует, как внутри его согревает любовью. Страх есть потенциальная возможность потери. Страх есть потенциальная возможность, что Джисон и Чанбин отвернутся. Страх есть тревожное ожидание ответа — примут ли его в этот раз, сейчас, теперь, в этот конкретный момент, в эту конкретную точку на часовом обороте солнца. Примут. Примут. Примут. Примут. Чан чувствует, как глаза начинает печь, и вытаскивает себя из объятий. Джисон хлюпает носом. Чанбин — молчаливая теплая стена поддержки. — Работать-работать, — напевает Чан высоким фальшивым голосом. И уходит на свое место. Час сентиментальной херни окончен. Он осознает, что избегает Феликса, когда вечером проходит мимо кафе. Осознает и все равно проходит мимо, потому что не чувствует себя готовым к столкновению с этим. Чем — этим. Чан замедляет шаг и хмурится. Чем — этим. Возобновляет скорость. Феликс ему симпатичен несмотря на то, что они виделись всего несколько раз, и большую часть времени Чан не сопоставлял его голос и внешность. Чану нравится его внешность. Чан собирает мыслепортрет. Круглый паззл лица заполняется кусочками разной величины: солнечные лучи, стекающие по скулам и лбу, широкий нос с тыкательной точкой, законтурированный так, чтобы казаться тоньше. Вытянутые глаза с нависшим веком и короткими толстенькими ресничками. Брови темные. Чан впервые задумывается, что блонд Феликса ненатуральный, хотя сейчас он припоминает, что корни немного отросли, и это должно было стать понятным раньше. Феликс настолько естественен в своем солнечном сиянии, что искусственность цвета не кажется чуждой. Феликс естественен, но прячет лицо за шелушливой тоналкой и красит глаза. Феликс естественен, но… Чан хмыкает над естественной ненатуральностью и сворачивает тему. Бессонница. Утренний горький кофе оказывается единственной едой за день. Бессонница. Компания просит не приходить в выходные, потому что будет проходить санитарная обработка всего здания. Бессонница. Бессонница. Чан спит от силы три часа и в понедельник чувствует себя разбитым, ощущая опухшую тяжесть лица. Он ненавидит утро, свою работу, привычную дорогу, по которой идет. Он ненавидит чертов кофе. Он заходит в кафе и видит Феликса. Все становится на свои места. Душащая Чана ненависть вдруг рассеивается, как от солнечных лучей, и Чану становится спокойно. Когда бабушка была жива, Чану было так же спокойно с ней, как сейчас. В голове — ее медовая кожа и древний скрипящий голос. Она обнимает его со спины и укачивает на коленях. Морщинистые руки лежат у него на животе. Чан закрывает глаза, и сквозь веки проходит горячее свечение полуденного солнца, может быть, такого же древнего, как бабушка. Пахнет нагревшееся за день дерево, и жаркий влажный ветер дует Чану в лицо. Он жмурится и закрывает глаза ладошкой. Футболка задрана, а шорты наоборот соскальзывают с распустившегося шнурка. Бабушка что-то напевает под стрекотание цикад. Чан смотрит на Феликса и чувствует горячее прикосновение лета. Феликс улыбается, и Чан не может не улыбнуться в ответ.