белые стены.

белые стены, коричневая тумба, а на ней зеленый стакан, голубая рубашка на соседней кровати и за ней тоже белые стены. белая прядь спадает на лоб. голубые глаза смотрят в белое окно. там пурга, значит сейчас зима. но правда ли это? рафаил не уверен. он себе не верит, он никому не верит. ветер усиливается, несет снег всё дальше. интересно, что будет, если верфской сейчас выйдет на улицу? может его унесёт туда, где будет хорошо? к роме? у него же хорошо. рафаил хочет к нему, до скрипа зубов, до побеления костяшек пальцев, до истерик, громких и нескончаемых, которые вынуждены все терпеть. архангельск знает, что разлука про мерзость. холодная ладонь касается горячей батареи. та обжигает, что хочется кричать от боли, но верфскому приятно, городу она нравится. а может он хочет тепла? совсем немного, только бы почувствовать себя нужным. он уже забыл какого это. руку приходится убрать, иначе рафаил сожжет себе кожу. ладонь красная, что теперь верфской её не чувствует. совсем. может это и к лучшему? рома бы сказал, что нет. архангельск уверен, что любой, более или менее здоровый человек, сказал бы «нет». но рафаил не сказал. значит, он нездоровый. и в этом верфской почему-то уверен. по-моему, это единственное, чему верит город. доверие он утерял давно, вместе с хоть какой-то надежой в «прекрасное далеко», всегда близкое, но неосязаемое, недействительное. а рафал же _живой_, хотя и далеко не настоящий. пожалуй, тот и забыл каков он «настоящий», если вообще внутри него что-то есть. верфской больше склоняется, к тому, что там пустота. она с каждым днем пожирала больше и больше человечности в нем, пока однажды не заняла главенство, сожгя все, что можно было, и нельзя. простираются поля пепела и гари, обезглавленных надежд, вырезанных мёчт, оставленных догорать в одиночестве идей. посреди всего этого спектакля, будто поставленного по поэме шекспира, стоит заледенелое здание, где когда-то давно можно было купить любовь, сожаление, радость. сейчас же все полки пусты, остались только дешевые ценники, пожелтевшие и ободранные. никому не нужные. пожалуй, рафаил на них похож. мужчина в очках и белом халате заходит в комнату. город его видит далеко не первый раз, но так и не понял, кем тот является. понятно, что врачом, но каким? медик подает таблетку и стакан воды. рафаил послушно выпивает лекарство, а на языке ощущается столь привычная, непереносимая горечь. архангельск пьет эти таблетки каждый день, и, признаться честно, те ему жутко надоели. но не больше, чем он сам себе. врач говорит, что состояние рафаила потихоньку двигается в лучшую сторону. но верфской ему не верит. кажется, что стало только хуже, но архангельск не понимает даже про что тот мужчина говорит. может у города какая-то физическая болезнь? или все же ментальная? почему тогда рафаил ничего не помнит? почему тогда рафаил ничего не понимает? доктор уходит, прикрыв за собой дверь. с чем надо верфскому помочь? никто не отвечает тому вот уже месяц. а может и два, и три. рафаил не боится умереть, но его пугает незнание. что делать с тем, с чем ты не знаком? это давит на него, душит, сведя ладони рук у шеи верфского. становится тревожно, хочется убежать куда подальше отсюда, чтобы глотнуть немного воздуха, чтобы почувствовать свободу от себя. перестать ощущать страх. следующие две минуты проходят, как в тумане. глаза слипаются, клонит в сон, кажется архангельск сейчас упадет и никогда не встанет. в белое окно снова смотрят голубые глаза. на лоб снова падает белая прядь. на соседней кровати голубая рубашка. рядом зеленый стакан на коричневой тумбе. и повсюду белые стены.