Патрик сбился со счёта

Патрик сбился со счёта, сколько раз себе обещал, что вот этот раз у них с Кевином точно последний. Секс в лесу выдался чем-то между крышесносным и божественно-охренительным, как, впрочем, и все их подобные встречи до этого, так что кого вообще можно обвинить в желании провернуть что-нибудь эдакое, когда итог предприятия так вожделенен и, к удовольствию, полностью предсказуем. Разве виноват Патрик, что он (ещё и под экстази) не смог удержаться от звонка Кевину и предполагаемых умопомрачительно желаемых им последствий? Где-то на задворках сознания, правда, болтается некое чистосердечное самому себе, что, видимо, всё-таки виноват, но Патрик отмахивается от него как от назойливой мухи. Или как от Дома, который кидает на него многозначительные взгляды за третьим стаканом пива вечером четверга. Патрик отмахивается — потому что знает, что Дом скажет ему всё то, что он и так замечательно знает сам: ему надо с этим завязывать. Патрик думает: ну, тебе-то легко говорить это всё, у тебя есть Линн. А потом думает, что Дому это обстоятельство не мешает продолжать трахать все, что движется и все, что в два раза моложе его. Так что стоит ли, в принципе, слушать Дома в своей немногим отличающейся от его ситуации? Агустин сидит рядом понурый и точно ловит какой-то приход. После того, как тот за кровные снял парня по вызову собственному бойфренду, состояние Аги едва ли можно считать вменяемо-адекватным — непонятно только, что в этой ситуации ему сносит крышу больше, однако Патрик уверен, в этом всём Агустин разберётся сам. Где-то в этот момент Патрику звонит Кевин — он оказывается абсолютно свободен на грядущие три часа и обещает скоро за ним заехать, и Патрик понимает, что… ну кто вообще Патрик такой, чтобы себе запретить с ним увидеться, если такая встреча будет, возможно, в последний раз. Патрик опрокидывает в себя остатки пива и выпивает залпом. Поднимаясь с барного стула, он пожимает плечами, как бы извиняясь за то, что динамит их посиделки с Домом и Агустином на троих. Теперь уже они отмахиваются от него, мол, “иди давай уже отсюда”. Смеются и никак не комментируют, и Патрик им за это благодарен. Он старается не заостряться на том, что вообще-то отменяет свои планы ради Кевина, но почему бы и нет, если этот их раз — последний? Окунаясь в вечернюю прохладу улицы и мельтешащие переливы городских огней, он думает, что вообще его друзья могут в его ситуации ему посоветовать, что они могут знать лучше. Когда Патрик садится в машину к Кевину, то он думает, что его друзья — лучшие на свете друзья и, возможно, худшие в мире советчики — во всяком случае в этот раз. *** Патрик сбился со счёта, сколько раз обманул себя, что у них ничего серьёзного. Или, вернее, что у него к Кевину ничего серьёзного. Или что ему вообще до Кевина нет никакого дела. Начиная чуть ли не с самого дня знакомства, когда — нет, ну конечно же, он легко сможет перестроиться на модель общения начальник-и-подчиненный, — возможно, разве что в дружеском чуть ключе. Начиная с момента, когда Дом и Аги впервые стебут его за то, как как сильно у Патрика снесло крышу по его боссу. С момента, когда уличают в том, что Патрик мечтает Кевина поиметь… Боже, да он об этом даже не думал! …Ну, может, воображение и подкинуло ему пару-тройку визуализаций, но ведь только после всех этих шуток. Патрик вспоминает разговоры с Домом и Аги прямо за утренним умыванием, за очередным внутренним диалогом с собой, за самоуговорами о том, что нет, тогда-то он точно не думал об этом. Патрик вспоминает и их с Кевином первую встречу. Патрик поднимает глаза и встречается с собственным отражением в зеркале. С собственным взглядом. Не думал ведь? Он, похоже, обманывал себя, в том числе, начиная с момента, когда согласился сохранять условия их с Кевином “сексуальной антипубличности”. — Тебе точно это подходит? — в очередной раз спрашивает Кевин, когда Патрик заходит к нему в кабинет среди рабочего дня и они с рабочих вопросов переходят на личные. Кевин сидит в своём кресле, сцепив руки в замок, его уши смешно торчат чуть-чуть в стороны, а глаза глядят обеспокоенно-грустно и даже заботливо. Патрик не замечает, как в очередной раз с треском проваливается в любование Кевином, как с головой, без шансов вынырнуть из воды, уходит под непробиваемую толщу льда — он не замечает, но чувствует, как во всем это хорошо. И потому он медлит, не соображая доли секунд, о чём вообще был вопрос, потом спохватывается и кивает, что “да”. Конечно, да. Патрик смотрит на уши Кевина, и его совсем не тянет смеяться. В груди тепло. *** Патрик сбился со счёта, сколько раз он хотел поцеловать Кевина до того, как все это началось. А вот после — он считать даже и не пытается. Это желание одолевает его всякий раз, когда Патрик слышит акцент Кевина или как тот ругается — “по-британски”. Или когда Кевин подкалывает его самого за случайное британское ругательство — и Патрик смеётся, злится, но — да, несерьёзно, — и меньшее, что он хочет, это его целовать. Ещё, конечно, в те разы, когда на Кевине этот нелепый свитер с нелепым псом. Потому что, ну, господи, нет у Патрика вообще никаких сил на это всё, потому что, ну, что ещё делать с этим чудовищем в чудовищном свитере, — как минимум, целовать, впиваться губами, зубами, руками, вжиматься телом, — и от каждой вспышки подобной мысли Патрика неизбежно ведёт. И стоит ли, в принципе, говорить, какое мощное впечатление на Патрика произвёл перфоманс Кевина под напевание “Do what you like” группы Take That… Ему хочется целовать Кевина примерно всегда и точно всякий раз, когда они вместе на крыше — это ведь такое только-их-место, место, где они могут больше, чем в офисе, больше, чем на глазах у всех. Место, где они могут позволить себе не больше, чем поцелуи, — хотя, если, конечно, считать и тот-самый-раз-когда… Патрик усмехается воспоминанию прямо во время их разговора с Кевином на этой самой крыше, и когда тот осекается, не понимая, о чём был смех, Патрик с улыбкой качает головой: — Это я так… На чём ты остановился? — И всё же, — теперь уже Кевин хмыкает и заинтересованно прищуривается. — Ладно. Мне просто иногда крайне трудно тебя просто слушать, — Кевин поджимает губы в улыбке-“виноват и готов покаяться”. — Ах вот значит как, слушать тебе меня трудно? — Кевин смеётся и обзывает Патрика очередным британским ругательством. И теперь желание его целовать становится уже обескураживающе нестерпимым. *** Патрик сбился со счёта, сколько раз обещал себе прекратить. Каждый рабочий час, когда Патрик ловит, что Кевин отвечает на некие sms, и, хотя Патрик даже точно не знает, чьи они, он неизменно строит догадки, в которых уверен на 9 из 10. Он никогда (ладно, почти никогда) не спрашивает у Кевина, прав ли в них. И всякий раз, подмечая новое “никогда”, Патрик складывает его в копилку бесконечных поводов — прекратить. Там лежит и каждый его кино-вечер, который Патрик проводит один, потому что Кевин вновь не смог изменить свои планы, но, “может быть, в следующий раз”. Патрик ест мороженое, когда зачем-то вновь пересматривает “Экзорциста”, забывая бояться в нужных местах, и думает: “Может быть”. Там и — неизменно — каждое обещание Кевина, наконец, поговорить с Джоном. И, конечно, каждое утро, когда завтрак Патрика не грозится его разорвать от количества жирной пищи, потому что он не британский, ведь готовит его он сам. И точно каждый… Нет, абсолютно-каждый-грёбанный-раз, когда Кевин остаётся ночевать у него, а после полуночи тенью выскальзывает из комнаты и вполголоса заговаривает по телефону со своим бойфрендом. И когда Кевин потом уходит с утра, за ним захлопывается дверь, а Патрик складывает тарелки в раковину, затем устало опирается руками о столешницу и долго пустым взглядом буравит стену. В эти минуты эмоциональная агония становится тотально невыносимой, и Патрик не знает, что ему предпринять. Знает только, что хочет закончить всё это каждый-грёбанный-раз, когда Кевин идёт домой. *** Патрик не помнит, сколько раз уже обещал себе всё закончить. Он знает, что хочет, что должен, что прекратит. И, только когда Патрик целует Кевина, эта мысль одной из первых уходит из головы, стирается насовсем. И когда Кевин прижимает его к стене и скользит губами по шее, по торсу, по животу… когда Кевин заламывает ему руки над головой и нависает сверху… когда Кевин в него вбивается, — господибожемой, — этой мысли там и в помине нет. *** Патрик щедро льёт себе виски (естественно, чисто британский, а то ведь ситуация не могла бы быть ещё ироничнее) — наливает больше, чем вообще-то стоило бы, но да чёрт с ним. Мыслей слишком много для одной головы, и напиться сейчас ему точно не помешает. Патрик тупо смотрит на полный стакан и в какой-то момент ему кажется, хотя он не успел сделать ни глотка, что в висках шумит (или это на улице?). Он сегодня всё для себя решил. В следующий раз. В следующий раз, как они увидятся, он всё закончит. В следующий раз неминуемо всё прервёт. Но пока что прерываются только его мысли — сигналом входящего сообщения. Телефон оповещает Патрика о пришедшем ему от Кевина очередном клипе группы Take That, которыми тот в последнее время неустанно закидывает Патрика, продолжая погружать в британский контекст — и в свой гомоэротический подростковый. И вот насколько Патрику это нравится — ловить каждую новую деталь, каждый новый фрагмент пазла имени Кевина — настолько же невыносимым порой становится каждый подобный жест, направленный на сближение. Патрик выдыхает, ставит стакан на стол, садится и всё ещё не делает ни глотка. Агустина сегодня нет дома, но это и лучше. Настолько близко нос к носу со своим дерьмом Патрик хотел бы столкнуться, только будучи одному. Патрик смотрит: на часах уже почти полночь, так что — самое время напиться в одно лицо. Патрик горько усмехается и не понимает, как он здесь оказался. К виски он всё-таки не притрагивается, зато долго сидит почти что не шелохнувшись. Патрик думает. Патрик кусает губы. Патрик барабанит пальцами по столу, сжимает руки в кулак, разжимает, тупым взглядом изучает свои ладони. Тишину кухни прерывает новый сигнал сообщения, которое Патрик, конечно же, видит сразу. “Проезжал мимо. Стою внизу”. Мимо, да. Живя в другой части города. “Лучше бы новый клип Take That”, — сокрушенно решает Патрик. Господи, он не знает, как оказался здесь. Как и не знает, зачем Кевин всё это делает. Патрик закрывает лицо руками. А ещё минуту спустя сквозь пальцы читает: “Спустишься?” Патрик нервно смеётся, не уводя ладоней от лица. Пока в следующие минуты он быстро сбегает с лестницы, Патрик думает об одном: Он обязательно прекратит это. Просто, может, не в этот раз?