Wicked Game

      Черт. И когда только все пошло наперекосяк?..       Когда, сам того не заметив, стал абсолютной тряпкой, не в силах справиться с его настойчивым ужасным характером и манипуляторскими наклонностями? Чертов Хёнджин, чертовы его глаза, его голос, которым он вечно упрашивает — ломает — меня.       Когда поддался ему, по собственной же воле позволив опутать себя цепями, веревками, нитями, узами? Самовольно стал его личным рабом, его собственностью, его вещью, которой можно пользоваться когда и как угодно, наплевав не все нормы приличия и, хотя бы, уважения.       Когда впервые осознал происходящее и подумал на долю секунды, что, возможно, дорог ему? Что, быть может, любим им не меньше, чем влюблен сам, по уши утонув в пучине минувших страстей, что секретом связали обоих.       Какое-то безумие. Чертово безумие, извечно покоящееся в его черных зрачках, заставляющее из раза в раз предаваться откровеннейшему разврату и похоти, проигрывая каждую такую схватку с собственной рациональностью и… чувствами. Как же все это неправильно.       Неправильно смотреть на него спящего, с этим сбитым ворохом длинных смоляных волос, искусанными припухшими губами и подрагивающими ресничками. Неправильно любоваться им полусонным на общей кухне, прослеживая за каждой ложечкой хлопьев и каждым тихим хлюпом маленьких глотков кофе. Неправильно бросаться через весь зал на каждом его падении на деревянный пол репетиционной, чтобы тут же загладить, замазать мазью, заклеить пластырем любую ранку, любую шишку, вызывая хохот остальных ребят. Неправильно представлять его своим возлюбленным, своим единственным, своим…       Это уже что-то на грани сумасшествия. Что-то дичайше пугающее, до мурашек пронизывающее насквозь — представлять его робкий румянец, его милую улыбку, его озорной прищур и звонкий смех. Ведь всего этого давно уже не существует вовсе, как не существует и, видимо, того Хёнджина, которого смог когда-то давно полюбить. Он самовольно ушел, не оставил за собой, пожалуй, ровным счетом ничего, кроме внешней оболочки. А на смену ему пришел озлобленный двойник, который занял все пространство вокруг, каждую минуту времени, каждую новую мысль, — но не сердце. И в свое не пустил, лишь надменно усмехаясь на любое проявление нежности и заботы в его сторону. Чертов демон.       Кажется полнейшим бредом, абсолютно каждый божий день с самого утра до глубокой ночи кажется бредом, выдуманным нездоровой головой, потому что в действительности люди просто не могут вести себя так. Не могут откровенно флиртовать с другими на твоих глазах, зная, как сжимается все твое нутро от происходящего. Не могут говорить «люблю» в лицо, чтобы только увидеть реакцию и громко рассмеяться, указывая остальным «смотрите, какой он забавный, этот наш хён». Смотрите, какой беспомощный. Какой глупый и доверчивый. Какой очарованный.       Не могут после толкать к первой же стене, с упоением подставляя собственные губы, шею, плечи, вымаливая поскорее нагнуть, подмять, присвоить… Черт бы его побрал, этого Хёнджина. Черт бы меня побрал, что из раза в раз шел на поводу его лживого хриплого «пожалуйста, Крис».       И сколько еще тысяч раз пойду наперекор всем остальным, выполняя его прихоти? Сколько еще раз нужно поругаться со стаффом и менеджерами, с собственными друзьями, выгораживая проделки Хвана. Сколько раз лишних дать ему выспаться, погулять, поиграть, убежать… влезть в мою постель посреди ночи, в душ на глазах у ребят, в студию, когда хочется, наоборот, скрыться там от него.       Нет, так просто не может продолжаться дальше.       Уже действительно начинаю ненавидеть его. Ненавидеть его хитрую ухмылку, бархат его голоса, шелк юношеской кожи и эстетику плавных изгибов поджарого тела. Ненавидеть его равнодушие после очередного абсолютно животного сношения, пока обнаженным уходит в свою комнату дальше по коридору. Ненавидеть его лживые слезы и обманчивый мандраж ссутулившихся плеч, после громко озвученного «хватит, Хёнджин! Я больше не могу так». Я больше, правда, не вынесу.       — Ты меня не любишь, Чани-хён, — едва слышимое, сорвавшееся с губ надрывно и тяжело. Не вопрос даже вовсе, а упрёк, острая стрела, запущенная прямиком в больное сердце.       — Люблю больше жизни, потому и не хочу больше продолжать этот цирк… Ты не понимаешь, что ты делаешь со мной. Ты не представляешь, как сводишь меня с ума своим поведением. Ты не знаешь, как невыносимо сложно мне видеть тебя каждый божий день рядом. Видеть, но знать, что даже коснуться не могу тебя лишний раз без твоего дозволения…       Не дослушивает даже, перебивает, как и всегда, не проронив при том ни единого слова, лишь тянет за атласные ленты банта дорогущей блузки с минувшей фотосессии, а после умело, чертовски развязно справляется с пуговками. Одна за другой. Стягивает тягуче медленно ткань с широких плеч, заманчиво поведя головой чуть вбок, и смотрит своим излюбленным демоническим взглядом. Кровь стынет в жилах от того, как хочется сиюминутно пасть перед ним на колени, выжидая команд. Натренировал, блять, за последние годы.       — Нет, Хёнджин. Не смей поступать так со мной снова. Нет. Мы уже все обсудили в прошлый раз, ты поклялся, что больше не станешь так себя вести, — не шепчу, умоляю. Боюсь смотреть на него лишний раз, но между тем глаз оторвать не в силах. Он улыбается вновь, едва ли не мурлычет от удовольствия. Его вся эта ситуация, как и всегда, безмерно заводит. Чертов Хван, насилует меня морально, а себя — мной, фактически не спрашивая меня самого.       Длинные тонкие пальцы — созданные для написания шедевральных картин, а вовсе не для того, что он делает ими в постели — уже цепляются за край брюк, лениво оттягивая ниже. Рот наполняется слюной, стоит лишь завидеть эти четкие контуры мышц, совсем не таких, которыми хвалятся качки в тренажерках. Идеальное тело танцора, идеальная упругость, идеально отточенные ежедневной практикой грациозные движения. Идеальная причина умереть прямо здесь и сейчас, пока он неспешно щелкает пуговкой и молнией, вальяжно покачивая бедрами из стороны в сторону, позволяя одежде с шорохом пасть на пол.       — Почему же, Чанни? Ты можешь трогать меня. Можешь смотреть на меня. Тебе ведь нравится? — наконец, отвечает он, хотя лучше бы этого не делал. Все сказанное ранее будто не слышит, цепляясь урывками за отдельно брошенные необдуманные слова. И на просьбы мои, и на скрип стиснутых зубов, и на сжатые в кулаки руки не обращает никакого внимания, хотя смотрит прямолинейно глаза-в-глаза.       Перешагивает бесшумно ворох одежды подле себя, прочесывает пальцами назад длинные мягкие волосы — знает, как мне крышу срывает от этих незначительных мелких действий, — закусывает губу и ждет ответа дотошно пристально. Ни один его вопрос не должен повисать в воздухе, тогда как мои сразу же испаряются в звенящей тишине комнаты. Прихватывает пальчиками резинку белья, но выжидает, не намереваясь продолжать спектакль прежде, чем я проиграю ему в миллионный раз.       — Нравится, — отрезаю коротко, но тут же шумно сглатываю, хмуря от досады брови. Опять он вытянул из меня что-то, чему не суждено было покинуть границы разума. Опять довольно смакует мою растерянность и тщетные попытки отойти на шаг назад. И собственная комната вдруг кажется мне чертовски маленькой, еще пара таких шагов, и врежусь в компьютерный стол. Он как раз бросает беглый взгляд в ту сторону.       — А мне нравится, когда хён смотрит на меня так… этими своими щенячьими глазами, — усмехается так же негромко Хван, спуская оставшуюся деталь гардероба до неприличия медленно. Тянется до самого пола, демонстрируя отличную растяжку — и безупречную спинку, — а когда поднимает голову обратно, прожигает пугающей чернотой собственных зрачков.       — Никто не смотрит на меня так же, как смотрит мой хён, — приторно сладко выдыхает вдогонку, вызывая кратковременный инсульт, болью отдавшийся прямиком в затылок.       — Никто не любит тебя так же, как слепо люблю я, — неразборчиво шепчу в ответ, хотя именно сейчас это точно не требуется. С «любовью» в его понимании мне всегда очень просто переборщить. Джинни недовольно хмурит бровки, поджимает губы и скользит взглядом по интерьеру спальни. Ему, в самом деле, совершенно не интересно, как и где я живу, он не любит задерживаться здесь дольше необходимого. Но отчего-то делает так каждый раз, не цепляя глазами ничего стоящего.       — Забавно, — выдает он свое привычное стоп-слово, знаменующее конец диалога. На сегодня с него разговоров достаточно, и, что ужасает, не вытянешь после и клещами, хотя с другими, в другой обстановке, в других отношениях он буквально не закрывает своего рта. Щебечет, как птенчик, заливисто смеется и раздаривает пошлые шуточки всем и каждому. А на мои попытки сесть и поговорить нормально лишь закатывает глаза.       Расстояние стремительно сокращается, и вот уже он привычно тянется своими тонкими пальцами к моей одежде. Он всегда делает это исключительно сам, пропуская мимо ушей все жалобные, тихие, все строгие, громкие просьбы остановиться. И хватило пары раз, когда в порыве схватил его руки своими сильными до боли, оставив красные следы на хрупких запястьях, чтобы впредь запретить себе подобное. Убегать тоже не получалось, Хёнджин потрясающе резво седлал и в кресле, и в кровати, и валил на пол, пригвождая неслабыми руками и умопомрачительными бедрами.       — Не надо, прошу. Мы не можем продолжать это, — горячо шепчу в самое личико, пытаясь рассмотреть в глубине глаз хоть намек на понимание. Джинни хрипло смеется, будь у него настроение капельку лучше, он бы ответил звонкое «но я так сильно хочу тебя, хён». Но сегодня его хватает лишь на резкий толчок к столу, рывок шнурка спортивных штанов и нахальное проникновение ладошки прямиком под резинку трусов. И тут уже у меня вырубает штекер питания мозга, зато отлично откликаются на чужую ласку низменные инстинкты.       — Хёнджин, пожалуйста. Прекрати, — уже больше походит на рык, потому что с усилием стискиваю зубы. Невозможно устоять на ногах от того, как умело, как знающе он касается самых чувствительных мест, как умеренно сильно смыкает пальцы вокруг набухающего ствола, сразу же набирая привычный темп грубой дрочки. Оседаю на столешницу позади, ища опоры, и завожу руки за спину, лишь бы лишний раз не потянуться за запретным касанием к его обнаженному телу.       — Джинни, прошу… — его прохладная ладонь на пробу прихватывает мошонку, лениво массируя потяжелевшие яйца, подушечки пальцев мягко давят на местечко прямиком под ними, после чего возвращаются выше и, отодвинув крайнюю плоть, уже так же ритмично поглаживают по кругу головку. Ненавижу уже самого себя, потому что непрошенный, заглушенный вдохом стон таки срывается с губ. Хван довольно улыбается.       — Если ты снова поступишь со мной так. С моими чувствами. С моей жизнью. Я обещаю тебе, я завтра же съеду отсюда, — не оставляю попыток достучаться до него, тогда как он уже котенком льнет к плечу, к шее, опаляя горячим дыханием кожу. Тянет свободной рукой штаны ниже, спуская с бедер достаточно, чтобы высвободить член, и скользит по нему уже более размашисто.       — Хорошо, переедем вместе. Будет больше возможностей трахаться с тобой днями и ночами напролет, — вдруг отвечает он, цепляя зубками мочку уха, и тут же старательно зализывает.       — И группу распущу. Разорву контракт с компанией, буду долго судиться, зато не будет больше никаких нас… — докидываю вновь, потому как предыдущие угрозы не действуют. На секунду уже успеваю представить то, что сладким медом тянется в уши голосом Джинни, и член непроизвольно дергается в его руке.       — Хорошо, хён. Будем снимать на видео наш домашний секс и продавать в интернете за бешеные деньги, — смеется тихо Хван, потираясь кончиком носа, влажно целует ниже, уже возле ключицы и без зазрения совести оставляет яркий кровавый засос. Свободной рукой скользит по напряженному прессу вверх, задирая футболку, и царапает короткими ноготками прямо по груди.       — А потом я пущу себе пулю в лоб, — заканчиваю провальный блеф, когда уже глаза прикрываются от удовольствия. Член налился кровью, болезненно пульсирует, движения руки Джина внезапно замедляются, ведь он своего уже добился, можно перейти к более тяжелым методам пыток.       — Нееет. Я не могу потерять такого любовника, — капризно хнычет Хёнджин, отстраняясь лишь для того, чтобы продемонстрировать обиженно надутые губы и гневный взгляд из-под ресниц. И этой минутной заминки, пока у меня в мыслях рушится весь мир по сотому кругу, хватает, чтобы он уже с готовностью упал на колени, звучно ударившись об пол, и склонил голову набок, широко проскальзывая высунутым мокрым язычком по сплетению набухших венок на члене.       — Блять, Джинни… пожалуйста, — повторяю, как молитву, хотя уже не помню, о чем прошу. Он знает меня как облупленного, видит насквозь, давно уже выяснил все слабости и болевые точки, на которые теперь умело давит из раза в раз. Прихватывает своими пухлыми губами ствол, потираясь с небольшой амплитудой, смотрит снизу-вверх и судорожно вздыхает. Чертов демон.       — Еще не поздно все закончить, — шепчу едва слышно, хотя уже все нутро противится сказанному. Этот бесенок так хищно усмехается, причмокивая, лижет уже у основания снизу, с удовольствием смакуя, проскальзывает нежной щечкой по члену и с придыханием отвечает «я только начал». И впускает в горячий влажный рот, плотно смыкая губы под головкой, аккуратно посасывая. Блядство.       Кажется полнейшим бредом. Абсолютно каждый такой момент близости с ним кажется бредом, потому что он весь из себя такой хрупкий, чуткий. Такой до безумия прекрасный, до одури красивый, до беспамятства любимый… Такой чужой. Такой смертельно опасный, до ужаса пугающий, до чертиков властный.       Заставляет забыть обо всем, кроме, пожалуй, себя, заставляет проклясть мир, свет, тьму, саму жизнь. Заставляет желать только одного — быть здесь и сейчас. Чтобы потом безмерно жалеть о каждой минуте.       И давится сам — вздохами, стонами, слюной. Давится накатывающим наслаждением, с остервенением ублажая чужой член, который так часто называет насмешливо своим любимым. И, блять, знать даже не желаю, сколько раз и скольким людям он говорил подобное. Хотя бы в собственных мыслях нафантазирую, что лишь раз и лишь мне. Наивный глупец.       — Хёнджинни… — теряюсь на долю секунды, тянусь ослабшей рукой к его лицу, чтобы бережно отстранить от себя, а после и прекратить вовсе это безумие. Но он смотрит диким зверьком, по руке бьет наотмашь, и от этого не столько больно, сколько страшно. Ничего не могу поделать со своей покорностью, своей беспомощностью, когда рядом он. Скажет прыгнуть со скалы или влезть в петлю — сразу же кинусь выполнять, не успев обдумать. Хотя и думать будет не о чем, вся эта повседневная рутина, в которой сам себе не властен, в которой он — змей искуситель, исчезающий в сумраке ночи, — давно уже засели на подкорке тянущим желанием забыться однажды и больше никогда не прийти в себя. Не возвращаться сюда. К нему.       Из легких вновь выбивает разом весь воздух, становится даже до легкой боли тревожно, когда он берет так, что касается носиком лобка. Не успеваю даже среагировать, когда бедра сами толкаются навстречу, смутно ощущая лишь обжигающие стенки чужого горла. Он давится, и, блять, у меня очередной плюс в копилку конченных кинков на чертова Хван Хёнджина. С этими раскрасневшимися щеками, затянутыми поволокой глазами и мокрым от слюны и смазки подбородком. Блядское блядство.       Кажется, узнай кто о том, что видел собственными глазами за минувшие годы — не пустят более ни в один храм мира. Потому что это преступно — отдаваться в руки демона раз за разом, забывать свое собственное имя, самого себя, пока этот бесенок расплывается в безумной улыбке, с садистким удовольствием опускаясь на стоящий колом член. Пока протяжно стонет столь пошлое «Крис», «Чанни» или «хён». Черт, я буду просто кем угодно, если так скажешь. Только не исчезай… Не оставляй меня собирать себя по кусочкам раз за разом, возвращаться в реальность, где мы — только лишь проекция двух взмокших тел на смятых простынях. Где «мы» — только лишь украденный у судьбы час, щедро поделенный на пару-тройку оргазмов.       — Хёнджин… Хёнджин, — единственное, что помню отчетливо ясно. Не помню, как оказался вновь спиной на кровати, куда исчезла одежда, откуда взялась огромная банка лубриканта без запаха. С каких пор его колени дрожат, упираясь по обеим сторонам от меня в матрас, а губа закушена вкупе с нахмуренными бровями. Не помню, сколько раз комната перевернулась с потолка на пол и обратно, пока он на пробу поднимался и опускался вновь, прогибаясь в пояснице с особой чувственностью.       — Вот так… Идеально. Твой член идеален для меня, хён, — наконец, довольно улыбается он, привыкнув к распирающему ощущению внутри и легкому жжению при входе. Упирается с силой ладонями в грудь — это его излюбленная поза, — слишком мокро облизывает собственные губы и задает темп движениям, от которого обоих ощутимо сильно ведет. Ведет куда-то в пучину беспамятства и бесконечной агонии, где каждый стук чужого сердца, как свой собственный, а выдох с чужих губ — свой новый вдох.       — Бляяять, Крииис, — надрывно громко стонет, запрокинув голову назад, и жадно хватает ртом воздух, хотя в груди все передавило спазмом возбуждения и довольства. Он не позволял начинать двигаться, но это произошло самовольно, бедра подмахнули вверх рефлекторно, заставив Хвана с звучным шлепком подпрыгнуть, но он любил такое обращение с собой больше всего на свете. Чтобы после был повод сомкнуть тонкие пальчики на моей шее, сжимая ощутимо, с хищной улыбкой шепча, что хён очень плохой. Блять, твой хён — худший из всех, это более невозможно отрицать.       — Держи меня крепче, — шипит от охватившего тело жара Хёнджин, двигаясь при том уже столь быстро, что колени, вероятно, у него будут по утру безмерно ныть. И цепляется сам одной рукой за простынь, с хрустом сжимая, другой все так же крепко удерживая меня под подбородком. Заставляет смотреть прямиком себе в глаза, не давая отвлечься даже на сорвавшуюся с пухлой нижней губы капельку слюны, ниточкой растянувшуюся между телами. До одури сильно хочется потянуться к нему и жадно облизать вспухшие губы, но такие поцелуи — сродни подарку исключительно на праздники. Когда все же оторопело впиваюсь пальцами в его тонкие бока, сдавливая талию, он одобрительно скулит, прикрывая глаза, и срывается уже на свою привычную просьбу. «Сильнее».       Теперь уже можно сдавить руки крепче, оставляя на бархатной коже россыпь мелких синячков. Можно упереться ногами в матрас, задавая новый — куда более резкий, размашистый — ритм толчков, от которых у Хвана обычно особенно срывает тормоза. И петь он в ближайшие дни вновь не сможет, он теряет голос еще на втором-третьем ударе тел друг об друга, прежде выдав утробный грудной вскрик удовольствия, который, вероятно, бедным Чанбину и Джисону за стенкой еще долго будет мерещиться во снах. Блять, и как только он заставляет из раза в раз забывать о ком-то еще поблизости, мастерски заполняя собой все мысли, все чувства, все эмоции… все желания.       — Хён, еще! Я хочу еще, — эгоистично ударяет кулачком по груди, выбивая сдавленный вздох. Хрипит уже низко, тихо, но до того пошло, что комната в очередной раз переворачивается вверх ногами. Только вот теперь он — весь такой безупречный, такой разомлевший, такой оттаявший, — греет спиной прохладные простыни, смыкая руки вокруг моей шеи. И вот, пожалуйста, та самая удавка, петля, в которую лезу в очередной раз, чтобы погибнуть.       Прихватываю идеальные длинные ноги под коленями, разводя в стороны, помогаю себе рукой и вновь погружаюсь в нуждающееся любимое тело. Делаю его своим на те короткие минуты, что дозволено, напрочь отрекаясь от гнетущих душу мучений о правильности. Пока он делает меня грязным животным под стать себе, забирает буквально все самое светлое и искреннее из моего сердца, моей души и присваивает себе, как и мое тело. Я уже давно и основательно — всего лишь его игрушка, заводная машинка, пульт управления которой давно сломался, но которую можно водить руками и изображать рычание мотора. А потом поставить на полку до следующего раза, когда станет интересно немножко поиграть. И хотя в мире существует множество других игрушек — новеньких, модных, с крутыми функциями, — хочется из раза в раз возвращаться к этой глупой сломанной старой машинке, которую объездил уже вдоль и поперек.       Мой беззвучный, практически истеричный смех его отчасти пугает. Цепкие пальчики особенно больно хватаются за волосы, ощутимо натягивая, заставляя отстраниться, и только сейчас понимаю основную причину недовольства Хвана — сам не заметил, как навис над ним, гипнотизируя взглядом красные пухлые губы. И если пару минут он, зачем-то, терпел это, то теперь решил пресечь и напомнить, где мое место.       Так оно же вот здесь — меж этих призывно разведенных ног, глубоко внутри сжимающегося в спазмах тела, разве не сам ли так говорил? Забавно.       Начинаю говорить его словами, жить его ощущениями, его эмоциями, и пугаюсь в очередной раз. Никогда не любил быть грубым, особенно в постели, никогда не трахался с кем-то, не встречаясь. Никогда не желал умереть, забрав при этом его с собой. Потому что, если, блять, не мой, то ничей больше. Нельзя вот так взять и отдать кому-то другому своего мальчишку, которого с семнадцати лет практически через день… Блядство.       — Крис, пожалуйста… — бархатным шепотом, всхлипами, стонами. Хван всегда почти теряется на пике удовольствия — подступающий оргазм делает его сверхчувствительным, он легко может даже расплакаться, может до крови разодрать ногтями кожу, впиться зубами. И всегда так соблазнительно крупно дрожит, что все органы стягиваются в узел. Инстинкты берут верх — больше, чем спасти, защитить его, хочется его укротить. И это единственный момент, исключительный фактически, когда он передает себя в мои руки вместе с правом доминировать.       — Джинни… — выдыхаю хрипло, едва слышно за громкими шлепками мокрых тел, но он отзывается, устало приоткрывая глаза. Смотрит пристально, внимательно, будто пытается считать что-то сокрытое, что-то неочевидное, и покусывает мелко дрожащую нижнюю губу. И выгибается дугой, до боли сжимая член в себе, при этом упирается руками в плечи — отталкивает, держит на расстоянии, будто это жизненно необходимо. Кончает обильно на собственный впалый животик, стоит только лишь почувствовать спазмирующую пульсацию глубоко внутри, пока я выполняю очередной фетиш поделенный на двоих — заполняю своей спермой, что еще долго будет сочиться из него, даже когда он уже вернется к себе.       Уже готовлюсь несдержанно прошептать ему свое очередное глупое признание в любви, как делал это каждый долбанный раз, покидая любимое тело, как вдруг слова встревают в горле жгучим комом.       Смотрю на него вновь уже более осознанно, ловлю выжидающий взгляд, в котором уже не пляшут хороводы похотливые черти, и размеренно четко произношу вслух, прежде всего самому себе.       — Нет, так не может продолжаться дальше.       Поднимаюсь с кровати, ощущая собственные ноги, как неродные, неспешно натягиваю штаны на голое, липкое, разгоряченное тело, чувствуя спиной пригвождающий к месту тяжелый взгляд, и покидаю комнату первым, разрывая вереницу привычных событий.       Чертов Хван Хёнджин.