***
29 июня 2022 г., 21:00
Прежде чем заметить, что он стоит на самом краю, в секунде от прыжка, Чонвон понимает, что здравомыслие не перестало колебаться.
На несколько секунд кажется, что все следы знаний, которые он когда-то хранил, исчезают из его сознания. Катализатор, скрывающийся за рухнувшими стенами его самообладания, остается скрытым, неясным, пока не угаснет. Ведь если Ян и знает кое-что, так это то, что вызвало в нем эту реакцию сейчас для него не более чем помутнение.
Причины этого смазаны, этого помутнения, в котором его разум не может разобраться, но в котором слишком отчётливы непрерывные удары по его грудной клетке. Каждый из них обозначает причину, каждый из них обозначает имя, буква за буквой с каждым битом барабанов, что повторяется и посылает дрожь по всему телу – слишком громкое эхо. Захватывая его целиком, подталкивая ближе. Ближе, невыносимо близко, непредвиденно близко.
Чонвон точно не помнит, когда уменьшилось пространство, разделяющее его и Сонхуна, в какой именно момент произошел этот случай, когда он успел сократить расстояние. Как гравитация притянула его к старшему, зажав между его формой и диваном. Выстрел храбрости и неконтролируемая тяга. Их тела идеально подходят друг другу, и он чувствует, как чужое хаотично бьется о его собственное.
Слишком много вещей, которые вызывают волну недоумения, захлестывающую его, изо всех сил стараясь заглушить логику и рациональность. Возможно, вся неясность заключается в том, что его тело двигалось и продолжает двигаться по собственному желанию – от того, как синхронно совпадают каждый изгиб и каждая линия, до того, как его рука легонько касается щеки Сонхуна. И он реален, даже если и кажется сном, он здесь, во плоти. Парень настолько близко, его существование настолько неприкосновенно, что контакт поражает Чонвона не меньше, чем самого Пака.
В самых глубинах глаз-ониксов, едва скрытых темно-ореховыми локонами, Ян видит себя – мерцание храбрости, овладевшей им, и колебания на долю секунды, материализовавшиеся во вздох, который несет в себе множество невысказанных эмоций, в дрожь, пробирающую румяные губы.
Он всегда колебался. Когда речь идет о таком человеке, как Пак Сонхун, Чонвон не может не колебаться.
Это барьер, известный как дружба, это неизменное спокойствие, которое он не смеет нарушить. Именно то, что он может видеть только ласку, направленную в его сторону, заставляет глубоко в сердце запечатлеть убеждение, что Пак недосягаем, даже когда он находится на расстоянии вытянутой руки. Ведь нежность и любовь не равнозначны, это не одно и то же.
Даже когда из уст старшего льётся лишь мёд, когда он говорит о Чонвоне, и если бы уверенность решила сопровождать Яна хотя бы минуту, он мог бы поклясться, что Сонхун будто тает под его пристальным взглядом. И все же сомнения так и норовят закрасться в самые темные глубины его сознания. Даже если всё, что он чувствует от чужого взгляда – это знакомое тепло, младший все равно колеблется.
Руки Сонхуна сжимают бока Чонвона, замирая в ожидании, и он тяжело сглатывает, взгляд становится непоследовательным. Быстрое перемещение от его глаз к губам, мелкая дрожь в руках, переходящая на кожу Яна, против его воли. Обычная самоуверенность, с которой Пак пытается держаться, рушится, его хватка ослабевает. Мысли Вона могут только путаться.
Когда большой палец младшего рисует круги прямо под родинкой Сонхуна, оставляя после себя трепещущий румянец, Ян задается вопросом, почему же понятие нормальности трудно разрушить?
А теперь это всего лишь лед. Руки Пака словно покрыты инеем на фоне кожи Чонвона, даже когда все его тело излучает тепло. Ледяное прикосновение, исходящее из предельно холодного огня, обжигает, жалит и пронзает. Распространяется по всему Вону, окрашивая его щеки в естественные оттенки красного. И может быть, просто может быть, Ян верит, что огонь можно утихомирить только льдом.
Тон голоса Сонхуна понижается, прижимаясь к чужим губам, слова неразборчивы, губы раздвигаются, когда из них вырывается слабое "Чонвон-а".
"Чонвон-а" – и он вздрагивает, "Ян Чонвон" – внутри все переворачивается.
Заглушающая, связывающая, полая пелена. И Ян падает в пустоту, в бесцветное пространство, куда-то, где все размыто, и единственное, что можно различить – это обсидиан, заглядывающий глубоко в него. Манящая бледная сакура зовет его спуститься.
И когда что-то чужое проносится по венам Яна, что-то магнетическое, что-то неосязаемое, но слишком реальное, чтобы игнорировать это – он ныряет. И погружается так глубоко, отчего думает, что только здесь он может дышать.
Может, он не дышал от страха. А может, он только сейчас осознал, что кислородом и есть Сонхун. Сливающиеся дыхания, синхронно дрожащие губы.
Его нерешительность так долго отнимала у него жизнь.
Голова кружится. Вихри и водовороты, все вокруг словно в пустоте, где ни цвета, ни звука. Он просто чувствует, как падает в объятия старшего.
Погружаясь все больше и больше в бездну, оставаясь схваченным.
И это смутно и медленно, так томно и неопределенно. Вкус губ Пака, барьер, который рушится – разделительная линия между реальностью и тем, чего нет.
Нечеткий, маревый. Сонхун. Слабые вздохи, дыхание одно на двоих. Чертовски расплывчато. Этого слишком мало, пока оно не исчезнет.
«Совсем чуть-чуть», – говорит его разум. «Слишком нереально», – отвечает реальность. Удар направлен прямо на него, чтобы он точно утонул.
Чонвон, конечно, предпочитает столкновение мороза и огня, но нет божества, которое было бы так благосклонно, чтобы даровать ему именно это. Если бы. Но, должно быть, приятно притягивать его к себе.
Когда все становится более определённым, тогда то, что его окружает, больше не является пустотой. Это резкий контраст гипса, серебра и черного. Монохромность. Хотя, все, что он видит, должно было быть окрашено в красный цвет. Чувства, губы, лицо.
А он лишь часть этого зрелища, декорация, ушедшая в измерение, где сознания не существует из-за того, что усталость завладела всеми фибрами его существа. Он – часть спокойного и минималистичного вида, но что-то внутри подсказывает, что если он просто закроет глаза, тогда, возможно, сможет погрузиться снова и получить кислород из этого миража. Хотя бы на пять минут, хотя бы на две.
Однако это не удаётся, ведь реальность хочет, чтобы он все еще был частью фона, лежал без дела на чёрном кожаном диване, его девственно-белая одежда разбавляла серые оттенки, в то время как его щеки окрасились в нежный карминовый цвет. В центре всего пространства гостиной в квартире, которую делят они с Сонхуном, Ян не двигается.
Вот как выглядит для него реальность, а не всё то, что он оставил во сне, не то, что сердце несколько раз принимало за истину. Его зрение адаптируется, он чувствует под собой только холодную на ощупь поверхность, это заставляет попытаться как можно лучше освоиться в окружающей обстановке.
Взгляд мечется – чистый потолок, серый ковер, дохлый телевизор, помещённый под таким углом, что не видно отражения, но когда он чуть наклоняется, ткань цвета выбеленного джинса под ним встревоживает его. Это не диван, он может поклясться.
Чонвон переключается, и когда он это делает, все шестерёнки в его голове останавливаются в унисон. Его смятение затихает, слова размазываются по его раскрытым губам, наплывая одно на другое, пока не становятся неразборчивыми, и единственное, что ему удается произнести, едва ли выше шепота, это задыхающееся "Хён".
Чонвон не смог бы сопоставить это – в сновидении точно не было такой версии Сонхуна. Прижатый спиной к дивану, закрытые веки, ровное дыхание. В том измерении, где младший создал видение о Паке, пространство, где материализовались все его сокровенные желания, было тем же самым местом, где он находится сейчас.
Но это был не Сонхун.
Не то чтобы он стал менее реальным. Но он ни на секунду не переставал быть недосягаемым для младшего до такой степени, что теперь кажется, будто Пак является плодом воображения, для которого Чонвон никак не может найти в себе силы, чтобы удержать. Он осязаем, но недостижим. Даже когда он входит те же миры, где раньше обитал Ян, даже когда отправляется в места, недоступные Вону, и когда второй попадает в объятия Морфея. Сонхун все еще слишком далеко.
Даже когда голова Чонвона лежит у него на коленях. Даже если призрак его прикосновения задерживается в чужих волосах. Все это совсем разное. Единственное постоянство – это отсутствие каких-либо звуков. Что кажется повторением, так это то, как дыхание Яна по-прежнему задерживается в горле.
Сонхун лишает его возможности дышать просто своим существованием.
Чонвон не знает, когда старший стал отражением всего того, чего, как ему кажется, он не может достичь. И если бы его глаза открылись в любой момент, напоминание стало бы еще более очевидным, ведь Пак выражает заботу, нежность. Яну говорили, что в глубине радужек глаз парня плавает преданность, которую он просто не видит, притворяется, что не видит... Однако Чонвону просто нужна искра, которая покажет, что там может быть что-то более простое. Что-то, что хоть немного подтолкнет его к сближению с Сонхуном.
Что-то, что пригласит его нырнуть, как и заставляет подсознание. Что-то, что попадёт под его понятие... любви?
Любовь, она вызывает отклик. Чонвон прекрасно понимает, в каком положении сейчас находится, глядя на лицо Сонхуна со своего места. Ай, думает он, не нужна ему эта любовь, он хочет, чтобы Пак увидел в нем человека, в которого он может влюбиться. Мысли разбегаются, он хочет, чтобы старший разрушил его томительное спокойствие.
Ян полон остроумия, и Сонхун тает от этого. Но Вон также связан рациональностью, сколько бы раз они оба ни получали доступ в жизни друг друга.
Его сердце порой хочет разбить клетку, прыгнуть, сковать логичность, и все же... Неужели оно не может разбиться в реальной жизни?
Вопрос заставляет его тело следовать команде, отданной вовсе не им, пытаясь дотянуться до лица другого спящего, его рука задерживается совсем близко, прежде чем упасть снова где-то рядом. Невидимые цепи тянут его, заставляя держаться подальше. Насколько ближе ты хочешь быть?
Достаточно близко, чтобы хотя бы убедиться, что Пак материален. Убедиться, что сквозь этот хрупкий барьер, разделяющий их, он все еще находится в его власти, даже если нерешительность говорит ему "нет".
Веки Чонвона опускаются и он прижимается к руке Сонхуна, которая все еще остается рядом с его локоном. Это часть того, что так знакомо: дремать после обеда, ощущать, как пальцы парня путаются в его волосах, случайно зацепиться подбородком за плечо другого, а тому в ответ легонько похлопать его по бедру. Мимолетно, непринуждённо, мило – это привычно.
Ян пытается признать, что какая-то его часть желает неизведанного. Но это остается лишь желанием.
Краски танцуют в пустоте, в которую он сам себя загнал, и уплывают, забирая его с собой. Нет больше ничего различимого. Только звук его собственного сердцебиения, переходящее в спокойный ритм. А остальное? Остальное не поддается определению.
