HEY KIDS

На стенах коридора висели различные красочные, на детский лад картины в нежного цвета рамках, располагались достаточное количество пастельных оттенков шкафчиков для детей, на которых были изображены и клубнички, и мишки, и зайчики, и различные другие "опознавательные" рисунки для того, чтобы детям было проще находить свой шкафчик. Родители начинали приводить своих детей, кто-то заходил дальше порога, кто-то прощался с отпрыском возле детского сада, естественно удостоверяясь в том, что воспитательница взяла ребёнка под своё крыло. Мэйшес, кладя овечку в шкаф, наблюдала, сидя на скамейке за тем, как родители оставляют своих детей. Первым, кого она увидела, был кудрявый мальчик с соской в руке с отцом и матерью. — Зачем ему соска? Он что, ещё не вырос из этого? — было её первой мыслью, когда она завидела это зрелище. За приоткрытой дверью Мэйшес заметила привязанную собаку, внешне которую не часто углядишь на улице и, скорее всего, принадлежащую именно им. — Это же русская борзая. Она такая… необычная и пугающе привлекательная, — размышляла Мэйшес, вытирая немного мокрые глаза, — но не в плохом смысле, конечно… Интересно, сколько же им пришлось отвалить за такую красоту? — исключительно из своего любопытства она бы обязательно поинтересовалась у его родителей, но ей показалось, что это будет бестактно, да и не совсем к месту. Поэтому она снова переключила своё внимание с заинтересовавшей её собаки на пришедшую семью. Рядом с мальчиком были очень богато выглядевшие взрослые, но они, к удивлению Мэй, почему-то совсем не обращали на него внимания, несмотря на то, что, должно быть, уже давно переросший грудное вскармливание малыш то и дело дёргал обоих за одежду или руки, желая обратить на себя внимание. Расстались они с воспитательницей довольно быстро, и она, погладив его по голове, видимо пытаясь таким образом дать мальчику внимание в отличие от его ветреных по отношению к нему папы с мамой, отвела его за руку в группу. Позже на пороге появилась семья, своим внешним видом дающая повод подумать, что они являлись очень воспитанными и скромными "аристократами". Мужчина — начальник мясокомбинатного завода — горделиво стоял в пальто и время от времени поглядывал на наручные часы. Под ним виднелась жилетка на пуговицах цвета хаки, под которой была надета полосатая рубашка. На ногах сидели брюки делового стиля и лоферы на толстой подошве. Внешний вид, стоящей рядом с ним женщины, всё время поглядывающей на своего любимого мужа, был ему под стать – изысканное с различными деталями винтажное строгое платье, под которыми красовались матовые туфли с серебряной застёжкой на устойчивом каблуке. Среди них стояла их дочка в оливковой рубашке с ажурными элементами, поправляющая в таком же стиле, как и у матери, винтажную пышную вельветовую юбку с отделкой кружева на лямках. На ногах красовались коричневые туфельки со шнуровкой. В руках она, кажется, держала плюшевого кролика, а лишь по одному её взгляду можно было говорить о наличии интеллекта и воспитания. — Веди себя хорошо, Меррелейн. — Наказывал со строгим видом отец дочери, держа ту за руку и поправляя волосы за ушко. Не заставив долго ждать, тут же подключилась и его супруга, приходившаяся своей неподдельной любовью к своему чаду наверняка девочке мамой, пожелав не оставаться в стороне родительского воспитания и уделить должное внимание ребёнку: — И будь умницей, мы с папой тебя очень любим. Поцеловав Меррелейн в лоб и попрощавшись с ней, как и большинство взрослых, они ещё какое-то время обсудили с воспитателем превосходность их ребёнка и, наконец, окончательно передали её под воспитательское "крыло", вскоре исчезнув за порогом и поспешив покинуть детский сад навстречу взрослым хлопотам. Следом вошла, быть может, не столь богатая как первая, но тоже обеспеченная небольшая семья (то была одна мама) с девочкой, платье которой воротником напоминало школьную японскую форму. Цветом оно было что-то между "пыльной розой" и нежным коралловым, с ажурными оборками на подоле и как раз-таки тем самым японским воротником с галстуком на пару оттенков темнее чем платье. Копна длинных волос была заплетена огромной декоративной шёлковой резинкой, на ногах были надеты обычные с отделкой из кружева детские носочки и обувь на небольшой подошве. На румяных коленях колорита в образ добавляли пластыри с ещё незажившими под ними ранами и синяками. Разрез глаз её и родителей, а также изящные черты лица выдавали в ребёнке явно восточное происхождение или явных предков оттуда. Её подбородок был слегка приподнят, а выражение лица немного надменным. Увидя её, на лице Мэйшес почему-то отразилось беспокойство, и она отошла в туалет. А взрослые всё продолжали приводить своих детей. Наконец, когда вся группа была, кажется, в сборе, воспитательница, собрав всех, начала им показывать что и где находится. Рядом с дверью, ведущей в коридор, располагался столик для Аннтуанэты, где, соответственно, она могла пообедать, заняться своими "воспитательскими" делами. По центру группы располагались необходимое количество деревянных стульев и семь из такого же материала столиков по одному на пару для принятия пищи или досуга, вся мебель была выкрашена в цвет слоновой кости. В углу, напротив стола воспитательницы, находилась игровая с выступом и шторками сверху комната. Здесь также был сделанный из дерева стеллаж под игрушки: сидели всякие куклы, клоуны, стояли плюшевые и сотворенные из других материалов игрушки эстетичного старого образца, с которыми дети могли бы играть, и которые красовались на полках стеллажа. Висела и одна из таких же картин, которая находилась на входе. Рядом стояла каталка-качалка в виде пони с будто настоящей гривой, упряжью и уздечкой молочных и небесных оттенков. Комнату огораживала ширма, расцветка которой напоминала сахарную вату. Стены в этой части были детского голубого цвета с украшающими рисунками маленьких облачков, всё остальное огромное помещение, как и коридор, было обклеено обоями пастельно-розового оттенка. Далее воспитательница проводила детей в другую часть группы: слева от столиков находилась маленькая библиотека с детскими книгами, стеной между местом для принятия пищи и местом для чтения служил самодельный выкрашенный бледно-зелёной краской заборчик длинною в полметра. Для удобства лежал огромный пушистый ковёр, на который можно было присесть, возле стоял мягкий удобный диванчик, на случай если маленьких читателей соберётся много. — А сейчас приглашаю всех добросовестно помыть ручки и присаживаться за столики, — Аннтуанэта помогала каждому ребёнку вытереться и следила за тем, чтобы все дети тщательно помыли свои руки, мимоходом объясняя простые правила гигиены — Только не бегом, вы можете поскользнуться или случайно толкнуть кого-нибудь! Наконец, все дети расселись за по своим местам. Меррелейн, так звали девочку из той самой "аристократичной" семьи, вызвалась помочь воспитательнице разносить тарелки с едой и чаем. Подходя к каждому вместе с Аннтуанэтой, они подавали ребятам к столу по порции на одного только что сваренной на кухне геркулесовой ароматной каши. — Странно – вслух размышляла Мэйшес. На неё обратил внимание её сосед: — Что, странно? – сидевший возле мальчик задал ей вопрос, совершенно не понимая, о чём она. Мэйшес, слегка подняв брови, внимательно посмотрела на него: — Я разве сказала это вслух? — А я разве похож на того, кто умеет читать мысли? – мальчик, поведя бровью, в той же манере посмотрел на неё. Она в свою очередь, задрав подбородок, попыталась высокомерно, но не с целью обидеть, а скорее, с желанием лишний раз немного "поманерничать", завершить диалог: — Невежливо отвечать вопросом на вопрос. – Тут её вдруг снова заинтересовал завтрак и она, взяв немного и, приподняв столовой прибор, съела небольшую ложку каши. — Невежливо говорить, когда находишься за приёмом пищи. С претенциозной ухмылкой ответил ей сидящий рядом ребёнок и сделал глоток стоящего рядом с его тарелкой чая. В голове у Мэйшес на пару секунд возникла мысль о том, что он то ли пытается зеркалить её поведение, то ли ему просто хочется посмеяться над происходящим таким образом, но уточнять она не стала, а решила перейти сразу, что называется, к делу, дабы не "тянуть кролика за уши". — Мисс Машрум уже 10 минут ковыряется ложкой в каше, но даже не попробовала её. – Ей не терпелось начать рассуждать в надежде, что если у её соседа и есть какие-то намёки на наличие эмпатии, в чём она была не уверена, если он всё-таки не пытался ею манипулировать до этого, ведь, по её мнению, данным качеством было обижено огромное количество людей, то он сумеет както поддержать диалог, пусть даже, быть может, и не обязан. — На мой взгляд, эти и другие вопросы — не проблема, если они касаются живого, в первую очередь, человека. – Ответил суховато мальчик, сидящий возле Мэйшес, не отвлекаясь от завтрака. — В каком смысле? — В смысле ты можешь задать ей его, пока она находится в шаге от тебя, поскольку более точного ответа на вопрос, чем от неё и в то же время касающегося её мы вряд ли когда-то узнаем, тебе так не кажется? – задав Мэйшес вопрос, он сделал что-то между то ли упрекающим, то ли задающим вопрос выражением лица, но, как и Мэйшес, совершенно не желая обидеть собеседницу. Внезапно Аннтуанэта встала и Мэй, пока её сосед сидел будучи уставившимся в тарелку, растерянно отвела от той взгляд, уже забеспокоившись, что воспитательница подслушала их беседу, и сейчас вот-вот подойдёт, для того чтобы научить её и Гилберта рамкам приличия и тому, что безобразно секретничать за спиной у человека, который находится чуть меньше, чем в метре от вас, но та пошла в сторону входной двери. Мальчик, увидев её попытку не демонстрировать, но всё же заметную тревогу, пожелал её едва ли успокоить: — Успокойся, в дверь позвонили, если ты не слышала, витая в своих размышлениях. Тут все ребята резко оживились. На пороге появился мужчина опрятной, но достаточно скромной наружности, с сыном, кажется, лет 5-6, который словно стеснялся, прятавшись за штанинами отца. Они начали о чём-то шептаться, да так, что вызвали у малышей неподдельный интерес, но Аннтуанэта тут же это заметив, поспешила закрыть, что называется "перед их носом" дверь, не стремясь в данный момент удовлетворять их детское любопытство. А то сами знаете, дети разными бывают. Спустя, что ли, пятнадцать минут группового обсуждения, в коллективном шёпоте на более повышенных тонах начала выделяться Винни – та самая японско-австралийская девочка, завидев которую Мэйшес в коридоре ушла в уборную. — О чём Аннтуанэта с его отцом может так долго разговаривать, если он просто привёл сдать своего ребёнка в сад? Он что, больной? Она посмеялась над собственным высказыванием и слегка приподняла подбородок будто довольствуясь собственным остроумием и пренебрежением к подобному роду вещам. Сидящий рядом кудрявый мальчик, что, должно быть, был на входе с соской, очевидно, смутился версии Винни. Большинство, конечно же, не стало бы произносить такие несуразные вещи вслух, но мальчик не стал сдерживать смешок. — Будет смешно, если то, что ты сказала в шутку окажется правдой. После сказанного, он вновь вернулся к своему завтраку, охотно ковыряя ложкой в тарелке. Кажется, он был заметно голоден в отличие от Винни: та же от скуки лениво перекладывала кашу с одного места на другое. Кажется, она совсем не вызывала у неё интереса. — Нет, серьёзно, зачем уделять столько внимания одному ребёнку, если у нашей няньки помимо новоиспечённого ребёнка ещё двенадцать. Её лицо сохраняло всё то же пренебрежительное выражение с желанием продемонстрировать любому ребёнку, кто посмотрит на неё свою то ли непреклонность, то ли безразличие к окружающему. Она верно думала, что если человек не заинтересован в том, что происходит вокруг него, то значит никто и ничто поблизости не сможет его задеть. Вавильяна в свою очередь за приёмом пищи такие мысли заботили мало и он решился обратиться к собеседнице: — Винни, будь, пожалуйста, тише, иначе из-за твоей любви к философии нас наверняка в отместку оставят без обеда. Девочка посмотрела на него, сморщив брови и с презрением удивилась тому, что сказал её сосед. — Ты сейчас попытался пошутить? Нас обязаны кормить, мы же не в богом забытом интернате, здесь не хотят нести ответственность за чью-то смерть. Тем-более с голоду, дурачок. Не став дослушивать его, Винни, встав из-за стола, и не желая благодарить соседа по столу за "интересный" диалог, взяла посуду и понесла на кухню.