Dreams for Osamu

Стрелки часов заходят друг на друга, создавая иллюзию одной единственной черной стрелки, и насмешливо-грустно бьют полночь в доме, как бы потешаясь над одиночеством его хозяина. Каждую ночь, ровно в этот час, чья-то прохладная ладонь кротко касается каштановых волос мальчишки, оглаживает румяные щеки, цепляет носик и шепчет что-то неразборчиво приятное на ухо. Осаму никогда не видел лица своего ночного ангела — его лишь страстно влечет к сладко дразнящему запаху тела, что сопровождает мягкий голос. Шатен отчаянно тянется к манящему телу, хватается за запястья, но те предательски утекают сквозь тонкие пальчики. «— Мой маленький глупый Осаму, — голос незнакомца звучит больно знакомо, мысли давят и давят в безрезультатных попытках ответить на беспокоющий вопрос, откуда это знакомое ощущение, — отпусти меня наконец.»

***

В сердце понемногу закрадывается странная, но оттого со сладким привкусом, тоска по чему-то дорогому, близкому и очень далекому. Солнце греет своими игривыми лучами, закрадываясь в каждый уголок дома. — Ты ночью снова кричал, — мешая ненавистную Осаму овсяную кашу с медом, мать заглядывает в уставшие глаза сына. Молчание охватывает кухню. Жадно дышит молодая грудь холодом и свежестью раннего утра. Дазай долго равнодушно молчал, рассматривая тарелку перед собой. Он знал, он кричит не от страха и не от желания поскорее проснуться — все совершенно наоборот. Свой жалобный крик он обращает к парню, что сопровождает его в мир снов и на предверии утра оставляет одного, скрывая свой меланхоличный вид. Глаза в цвет фиалок — любимых цветов Осаму — просвещенные детские глаза наполнены страстной тоской. Хочется целовать это бледное лицо, тело, гладить черные, как разведённая тушь, волосы, только бы избавить эти глаза от молчаливого желания уйти. Дазай не в силах прикоснуться к своему ночному ангелу, он как призрак ускользает из рук, оставляя отравляющее отчаяние в мыслях шатена, а в груди замирает что-то сладкое и немного жуткое от осознания потери. Осаму медленно опускает свои длинные ресницы на печальные и нежные глаза и ловит себя на страшной мысли: он не хочет просыпаться больше никогда. Дневной сон становится одним из путей спасения, а может и ступенькой к саморазрушению и необъятному желанию жить в собственных снах, но другого способа видеть своего родного ангела не найти. Глаза глаза глаза — они как потухающие фонари в мутном воздухе сна освещают дорогу к разгадке, над которой отчаянно чахнет Осаму: — Скажи мне, свет мой, почему меня преследует ощущение, что я знаю тебя и когда-то имел право касаться твоих угольных волос и бледных щек.? — Мой маленький глупый Осаму, отпусти меня наконец. И шатен вздрагивает в страшном осознание — он узнал эти слова, за которые себя ненавидел. «— О-осаму, отпусти меня, — тихонько шепчет Федя, быстро моргая и не давая слезам выступить и покатиться по щекам, — мне больно.» Шатен бросает испуганный взгляд и пятится назад. «— Прости!» — будто получив удар плетью по собственным рукам, он резко отпускает запястье друга и замирает. Фиолетовый браслет становится ярче и ярче, а прикасаться к тонким запястьям очень больно. Этот синяк заживет еще нескоро. «— Пойдем, забудь об этом.» — опустив длинный рукав теплой кофты так низко, что из всей руки видны только кончики пальцев, Федя легко улыбается, смотря на друга. Осаму не смеет тронуться. Он стоит одинокий, словно забытый всем светом ребенок на дороге. Болезненная жалость бежит по венам — он вновь причинил боль единственному человеку, которому умел доверять. В ушах звенит и раздраженные гудки машин растворяются в потоке собственных мыслей. Все внутри разбивается от бессилия пошевелиться, подбежать к Феде и забрать себе всю ту боль, что он ему причинил. «— Осаму! Машина! » — неожиданный холод прикосновения дает толчок откинуть мысли и обернуться на разрывающийся от страха голос. Добрые и наполненные волнением глаза цвета фиалок — последнее, что запечатлел в памяти Дазай. Гул собравшихся вокруг людей, сирены скорой помощи и полиции ушли за грань воспринимаемого — тело мальчика лежит неподвижно, его сердце больше не стучит возбужденным ритмом. Серый асфальт окрашивается бледной и уже холодной кровью.

***

Осаму стало тошно от выступившего по всему телу пота, и он проснулся. Высвободив руку из-под веса тяжелого пухового одеяла, в котором он неловко запутался во время сна, шатен потянулся, зевнул и вновь сжался. Все равно внутри скручивает неприятным отвращение от осознанности. Осаму подкатился к самому краю кровати и, задрав вверх свой маленький носик, выглянул в окно — ничего необычного: жаркий июльский день, детишки в белых хлопковых маечках бегают по траве, хаотично разбросанные макушки ромашек искрятся в клумбах. «Почему мне хочется бежать?» — поглубже закутавшись в давно остывшее одеяло, подумал он. Розовые от природы щёчки горели двумя большими звёздами на небе его бледного лица. Кажется, в его глазах наступила суровая и необъятная зима — именно она студила всё внутри крохотного тела своим печальным ветром. Ничто больше не греет Осаму, он одинок и беспомощен в мире потухших огней. Бессонные ночи заменили путь отчаянного желания спать — теперь стало страшно закрывать глаза, образ собственной вины преследует даже в зеркале.