***
8 июля 2022 г., 12:12
Желудок сводило в болезненной судороге; Чимин едва держался на ногах. Сердце учащённо билось: он слышал его пульсацию в ушах. Перед глазами летали чёрные мушки, перекрывающие обзор на холл, по которому он следовал за пожилым вахтёром. Рука до побеления костяшек сжимала ручку сумки, что была накинута на костлявое плечо. Слабость во всём теле была настолько невыносима, что хотелось лечь прямо на месте и больше никогда не вставать. При мысли о том, что ему придётся передвигать ноги ещё несколько лестничных пролётов, Чимин испустил едва слышный, полный отчаяния стон.
И повезло же заселяться именно тогда, когда сломался грёбаный лифт…
Краем уха он слышал, как о чём-то говорит мужчина перед ним, но все слова проходили будто мимо него, не задевая сознание. Впрочем, Чимин в любой момент мог спросить обо всём у своего нового соседа, так что вслушиваться в раздражающую болтовню не было смысла.
Когда ему сказали, что его поселят со старшекурсником, он лишь безразлично пожал плечами. Ему было без разницы, с кем жить: главное, чтобы сосед не лез в его жизнь и не донимал расспросами. Любопытные люди были у Пака на втором месте в списке: «За что я ненавижу человечество и весь ебучий мир».
Список находился на первой страничке в его потрёпанном жизнью скетчбуке, с которым он никогда не расставался; каждый раз, когда он открывал это хранилище душевных мук и метаний, выплеснутых на бумагу, в его глаза бросался давно выученный наизусть список. Буквы были резкими, а дырки на бумаге показывали, насколько сильно он впивался ручкой в бумагу при написании.
Болтливых людей Чимин тоже терпеть не мог, поэтому от трёпа вахтёра, что за последние пятнадцать минут ни разу не закрыл рот, ему хотелось со всей силы впечататься головой в обшарпанную стену. На тонкой, словно картонка, стенке, обязательно бы остался красноречивый след, и Чимин мог лишь надеяться, что его как-либо не скроют, дабы не пугать нежные умы студентов.
На голодный желудок в его голове всегда генерировались странные мысли, и Чимин уже давно перестал этому удивляться, смирившись с неприятной участью.
Накинутый на отросшие волосы капюшон мешал рассматривать мелькающие мимо коридоры и лестничные пролёты, и Чимин, честно говоря, был этому только рад. Его не интересовал интерьер, не интересовало это грёбаное общежитие, и не интересовал, мать его, этот университет, в котором его вряд ли бы научили тому, чем он собирался заниматься в дальнейшей жизни. По правде говоря, Чимин и жить-то не желал, так чего ему париться о своём будущем и никому не нужном (кроме надоедливой матери) образовании?
Поступить его сюда заставила она, и у него попросту не оставалось выбора: либо он учится эти несчастные четыре года на дизайнера, либо его госпитализируют в психиатрическую лечебницу. Лечиться Чимину не хотелось до скрипа зубов, поэтому, мысленно проклиная всё то, на чём свет стоит, он согласился провести четыре года своей жизни в нудной зубрёжке и сдаче сессий.
Вахтёр, остановившись перед очередной, похожей на другие дверью, обернулся к Чимину.
— Вот твоя комната. Вот ключ, — он бросил ему маленький железный ключ, на который Чимин впоследствии планировал нацепить брелок. Уж слишком уныло и угнетающе он смотрелся на его ладони.
— Добро пожаловать, — мужчина ещё раз окинул взглядом сгорбленную фигуру Чимина и, развернувшись, ушёл.
Чимин облегчённо выдохнул. Наконец-то. Одно неприятное событие этого бесконечно долгого дня наконец миновало — оставалось справиться ещё с одним. Чимин пару раз постучал, после чего взялся за потёртую ручку и резко распахнул дверь.
***
Юнги можно было назвать истинным мизантропом: он настолько яростно ненавидел всё человечество, что иногда ему казалось, будто он весь и состоит из ненависти. Никаких личностных качеств, желаний и идей — лишь чистая, концентрированная ненависть. Каждый человек пробуждал в нём невыносимую злобу, из-за чего желание покинуть этот бренный мир возрастало в геометрической прогрессии. Юнги самолично отстранился от всех людей, включая собственную сумасшедшую семейку. Юнги чувствовал себя самым одиноким существом на планете. Его всё устраивало. По крайней мере, никто не мог доставить ему лишних проблем. Поэтому, когда Хосок, его бывший сосед, съехал из комнаты, Юнги чуть не откинулся от счастья. Он знал, что это вряд ли надолго и спустя время к нему опять подселят какого-то идиота, но в то мгновение всю его душу переполняла радость. Он прожил счастливую бестягостную неделю в одиночестве, куря прямо в комнате и даже не думая выходить из неё ради того, чтобы сходить за едой или пополнить запасы таблеток. Когда ему сообщили, что в скором времени к нему переедет первокурсник, ему захотелось что-нибудь сломать. Желательно ебало будущего соседа. Так, чтобы мать родная не узнала. Первокурсники обычно были отвратительно назойливыми, задавая бесчисленное количество вопросов и доёбываясь по любому поводу. Руки буквально зудели от желания кому-то въебать, но Юнги держался. Плохо, да, но он хотя бы старался, а это самое главное, не так ли? Когда в его комнату кто-то постучал, а после сразу же ворвался внутрь, он едва сдержал безудержное желание калечить. Его новый сосед выглядел, мягко говоря… странно. Юнги всегда при знакомстве обращал внимание на две вещи: на глаза и на руки. Глаза у парня были пугающими. Красноватые, они словно вываливались из ввалившихся глазниц, из-за чего казались нездорово огромными. Мутные и стеклянные, в них не было ни намёка на какую-либо человеческую эмоцию. Юнги будто бы наблюдал за куклой, которой непутёвый мастер прицепил неподходящие по размеру глаза на лицо. Парень индифферентно смотрел в ответ, позволяя себя разглядывать. Когда взгляд Юнги по привычке опустился на чужие руки, по его телу словно кто-то пустил ток. Он резко вздрогнул, вызывая у стоящего в дверях парня лёгкую ухмылку. Это были руки из какого-то ужастика. Широкие запястья туго обтянуты тонкой сероватой кожей. Пальцы средней длины, но пиздецки худые. Неестественно и болезненно. Разрисуй он их чёрной краской, и можно было бы смело сниматься в фильмах ужасов. Даже грим и графика не нужны. Это выглядело уродливо, но в то же время по-своему… завораживающе. Этот парень был красив в своём неестественном уродстве, и Юнги не мог оторвать взгляд от его сгорбленной фигуры. — Пак Чимин, — представился он, и Юнги удивлённо округлил глаза. Для парня, который выглядел как герой детского ночного кошмара, у Чимина был слишком высокий и приятный голос, в котором, однако, явно проскальзывала нечеловеческая усталость. Не дожидаясь ответа, Чимин бросился к своей кровати, кидая сумку, а после падая туда сам. Юнги, к собственному удивлению, ни разу не испытал раздражения к этому парню за эти пару минут. Чимин вызывал заинтересованность, но никак не ненависть. Он не был болтливым и доставать Юнги, очевидно, не собирался, поэтому Мин с неохотой начислил один балл в его пользу. — Мин Юнги, — холодно ответил он и отвернулся к стенке. Год предстоял быть достаточно интересным, в отличие от предыдущих. Возможно, ему удастся повеселиться.***
Скрипучий голос преподавателя разносился над аудиторией, заставляя первокурсников недовольно кривиться, записывая огромное количество текста. «История и теория дизайна» — наискучнейший предмет, который Чимин успел невзлюбить с самой первой пары. Блокнот, помимо конспектов, пополнялся рисунками, которые Чимин чиркал от скуки. Он пытался не заснуть всеми возможными способами: тыкал в ладонь механическим карандашом, рисовал первые забредшие в голову сюжеты на линейчатых листах. Он не спал сутки и не ел примерно столько же — тащиться в полуобморочном состоянии на пары было глупой ошибкой. Пак чувствовал, как виски пульсировали от боли, а слабость во всём теле заставляла его со всей силы зажмуриться: перед глазами плясали знакомые чёрные мушки. Измождённый организм нуждался в отдыхе и желательно в двадцатичасовом беспробудном сне. Желудок болел не прерываясь ни на секунду; Чимин подкармливал его лишь чёрным кофе без сахара и сливок. Иногда, если мать всё же сжаливалась над ним и кидала на карту несчастные пару тысяч вон, он брал диетическую колу или очередной «нулевой» энергетик без сахара. Вчера был как раз таки день её хорошего к нему расположения, поэтому в его тканевом, порванном в нескольких местах рюкзаке, помимо скетчбука и сигарет, находилась бутылка. Чимину казалось, что ещё пару секунд в душном кабинете со спёртым воздухом, и он точно откинется за этой грёбаной партой. Поэтому он быстро схватил блокнот с незаконченным рисунком (который, скорее всего, так и останется в таком виде навсегда) и выскочил из кабинета, не обращая внимания на бурчание преподавателя о невоспитанных студентах. Он бежал сквозь многочисленные коридоры, пока его глаза с каждой минутой всё сильнее заволакивала темень, а передвигать ноги становилось всё сложнее: те с каждым шагом всё сильнее тяжелели. Звон в ушах усиливался, и когда Чимин добежал до главного выхода, этот звук остался единственным, что он мог сейчас слышать. Охранник что-то кричал вслед о соблюдении правил поведения, но Чимину в данный момент было абсолютно плевать. Он выскочил за огромную тиснёную дверь, тут же делая вдох и заполняя лёгкие свежим воздухом. Неожиданно глаза заволокла чёрная пелена и Пак пошатнулся, уже ожидая болезненный удар туловища о гранитную лестницу, но внезапно почувствовав крепкие руки на своей талии и плечах. Он вцепился дрожащей рукой в рукав чужой ветровки, зажмурив глаза. Застыл на месте, пережидая тошноту и головокружение; его неожиданный спаситель ждал вместе с ним. Когда самочувствие более менее пришло в норму, он медленно открыл глаза, поднимая голову, чтобы посмотреть на обладателя державших его рук. От неожиданности он дёрнулся, и Юнги сразу же убрал с него руки, отшатываясь от Пака на два шага. Чимин сконфуженно опустил голову вниз. И почему ему поплохело прямо рядом с соседом?.. Он уже устал надеяться на удачу. Она явно была к нему неблагосклонна. Юнги ему нравился настолько, насколько вообще может нравиться представитель человеческого вида. В комнате он обычно тихо слушал музыку в наушниках, тихо возвращался по вечерам из студии и тихо укладывался спать. Они переговаривались всего пару раз: пару раз Чимин задавал вопросы о порядках и правилах в общежитии; пару раз Юнги равнодушно интересовался, можно ли ему врубить музыку на ноутбуке или закурить в комнате. Юнги был ненавязчив, неназойлив, не затягивал удавку из расспросов и любопытства на тонкой шее Чимина. Юнги не вызывал привычного раздражения: его захотелось узнать поближе, послушать создаваемую им музыку и понаблюдать за ним в разных жизненных ситуациях. Пак впервые испытывал нечто подобное; необычные чувства ворвались в его жизнь, потеснив в голове вечные размышления о собственной ничтожности и о ненависти к людям. Поэтому показывать унизительную слабость перед первым человеком в мире, к которому он не ощущал раздражения, было стыдно. Чимин давно не чувствовал этих неприятных, сковывающих здравый смысл ощущений: ещё давно он понял, что сожаление и стыд — самое бесполезное, что вообще может чувствовать человек. Мысленно чертыхнувшись, он посмотрел на Юнги, который стоял рядом и приглашающе вытаскивал из пачки сигарет две никотиновые палочки. Чимин пожал плечами, и Юнги протянул ему одну сигарету, сразу же разворачиваясь и направляясь в сторону ближайшего к универу парка. Чимин молча последовал за ним. На улице было пасмурно: тяжёлые тучи собирались у них над головой, пока они молча шли к парку, выпуская во влажный воздух облачка едкого дыма. Чимин не отрывал взгляда от шедшего перед ним Мина. Стиль в одежде у них был схож: они оба одевались во что-то неприметное и тусклое. Тонкие ноги Юнги были обтянуты чёрной джинсой, что делала их визуально ещё тоньше, чем они есть на самом деле. Чёрная объёмная толстовка висела на парне мешком. Подол накинутой сверху видавшей виды ветровки развевался и шумел. Лишь железная цепочка, прикреплённая к ремню, добавляла образу Юнги хоть какой-то интересной изюминки, за которую можно было зацепиться взглядом. Набирающий силу ветер трепал их волосы, и Чимин видел, как выкрашенная в мятный шевелюра хёна ломкими, сухими прядями развевалась по ветру, попадая Юнги в глаза, из-за чего тот раздражённо фыркал. За все двадцать минут они не произнесли ни слова: обоим это было попросту не нужно. Они здоровались взглядами, взглядами же общались. Когда бывало взглядов не хватало, они общались касаниями. Юнги частенько клал руку с нанизанными на пальцы кольцами на плечо Чимина, если желал у него что-то спросить. Чимин обычно молчаливо кивал, внутренне замирая от необычного приятного чувства, возникшего от касания хёна. Чимин, сколько себя помнил, всегда ненавидел чужие прикосновения. Когда они оба присели на скамейку, Чимин слегка поморщился от ощущения впившихся костей в жёсткую деревянную поверхность. Юнги, если и заметил, то тактично промолчал. Хотя, скорее всего, ему было просто плевать, и Чимина это более чем устраивало. На макушку Пака упала первая дождевая капля. Практически одновременно они с Юнги накинули на головы капюшоны и продолжили сидеть, не предпринимая ни единой попытки уйти или чем-то укрыться. Внезапно опомнившись, Чимин стащил рюкзак со спины и вытащил оттуда бутылку колы. Открутив крышечку промёрзшими пальцами, Чимин мигом присосался к бутылке, только сейчас осознав, насколько же его мучила жажда. Опустошив половину бутылки, он вытер губы тыльной стороной ладони и протянул колу Юнги. Тот заинтересованным взглядом окинул этикетку, которая пестрела надписью «Без сахара», но ничего не произнёс, поднеся горлышко к губам. Они сидели под холодным дождём, выкуривая на двоих последнюю оставшуюся у Юнги сигарету и допивая колу. Юнги, как и Чимин, курил ментоловые сигареты, поэтому они частенько делились друг с другом. Сидеть вот так было до дрожи в кончиках пальцев приятно. Чимин впервые за очень долгое время чувствовал себя расслабленно, а его грудь была наполнена тихим умиротворением. Мысли были удивительно пусты, и он мирно наблюдал за падающим дождём. Когда пришло время возвращаться в университет на следующую пару, Юнги встал со скамьи и быстро что-то запихнул в карман толстовки Чимина, тут же разворачиваясь и уходя прочь. Достав из кармана протеиновый батончик, Чимин неожиданно широко улыбнулся. Идти на оставшиеся пары он не собирался, поэтому он поднялся и поплёлся в общагу, сжимая в кармане батончик и чувствуя удивительное тепло, растёкшееся по всему его телу, несмотря на стучащий по его плечам и позвоночнику ледяной дождь. Батончик он съел, запивая очередным кофе без сахара и сливок.***
Мигающий фонарь освещал пустой переулок, и Юнги невольно поёжился от лёгкой тревоги, завязавшейся узлом в животе. В одной руке он стискивал ключи от общажной комнаты: те явно оставляли на нежной коже его ладони красноватые уродливые следы; во второй нёс пакет с продуктами. Мин всё же решил пополнить вконец истощившийся запас еды и таблеток, потому что преждевременно умереть от голода или отсутствия сна он в ближайшее время не собирался. Также полиэтиленовый пакет утяжеляли диетическая кола и банка растворимого чёрного кофе. Юнги не помнил, с каких пор он начал покупать Чимину продукты: это произошло как-то само собой, с течением времени. Не то чтобы Юнги был сильно против. Прожив практически полгода со своим соседом, он, кажется, начал привыкать ко всем странностям, которые начали с ним происходить. Чимин и сам был охуительно странным, так чего удивляться? Юнги устал. Вымотался, заебался, истомился и все подходящие по смыслу слова вместе взятые. Он проторчал в студии с Намджуном около десяти часов, записывая лирику и мелодию для будущего трека. Глаза слипались, ноги едва держали измученное тело, а дырявая в нескольких местах ветровка продувалась ледяным декабрьским ветром, что пробирал своим промозглым холодом до самых костей. Юнги был беден: ему едва хватало денег на обычные человеческие потребности, включая зимнюю куртку, без которой он, скорее всего, скоро сляжет с какой-нибудь неприятной болячкой. Спасало его от голодной смерти лишь одно: стипендия. Юнги учился на бюджете — именно поэтому на учёбу он забить не мог, как бы этого ни хотел — он неизменно сдавал все сессии и зачёты на «отлично». Чимина от голодной смерти не спасла бы даже стипендия. Питался он очень редко и всегда чем-то лёгким: судя по всему, лишь для того, чтобы не умереть раньше времени на руках у соседа. Юнги ещё в первые два месяца совместного проживания догадался, что с Чимином не так. Поначалу ему было плевать: кто Чимин для него, чтобы он ещё за него и переживал? Будто бы своих проблем не хватало. Одним словом, он для Юнги был чужаком, который по каким-то неизвестным причинам не раздражал его своим существованием. И ничего более. Когда Пак сменил свой статус с «чужака» на «близкий сердцу человек», Юнги так и не понял, учитывая, что за сутки они могли перекинуться всего парой-тройкой фраз, а в остальное время переговаривались лишь взглядами. Всё, что связано с Чимином, было непонятно, но Юнги, естественно, уже привык. Мысли о Чимине всегда увлекали его в новый, не до конца изученный мирок, поэтому, когда Юнги понял, что за всё это время успел дойти до их комнаты в общежитии, лишь удивлённо хмыкнул. Не в первый раз, и явно не в последний. Стучаться было бесполезно: сосед никогда не закрывал дверь на замок, за что много раз удостаивался осуждающего взгляда от Юнги. Мин резко распахнул дверь, и когда его глаза узрели творящееся внутри комнаты, он замер на месте. Чимин рисовал. Юнги часто видел, как Чимин погружался с головой в потрёпанный скетчбук, что-то вырисовывая там механическим карандашом. Но сейчас Чимин рисовал не в скетчбуке. Отодвинув от стены свою койку, он широкой кисточкой рисовал по старым обоям. Чёрной краской были изображены прекрасные по своей уродливости картины. Длинные костлявые руки тянулись будто бы из самого ада, и, казалось, стоит посмотреть на них дольше минуты, и они выползут из рисунка, обвивая руки и щиколотки своими отвратительными пальцами, и утащат неудачливого созерцателя на дно кроличьей ямы, откуда никогда больше не выпустят. Юнги чувствовал. В данный момент он находился словно не в успевшей стать родной комнате, а в лишающем воздуха в лёгких детском кошмаре, где все пережитые события за день ночью превращались в гадкие, леденящие душу тёмные силуэты, скрюченные в неестественных и ломких позах. Он не мог пошевелиться. Чимин самозабвенно рисовал. Его рука, будто бы не подчиняясь хозяину, водила по стене. Чёрная краска стекала по его рукам, окрашивая будто бы мраком костлявые пальцы. Отросшие русые волосы прядями падали ему на острые скулы. Он слегка покачивался в такт музыке из своей головы. Юнги мимоходом отметил, что было бы неплохо включить последний написанный им трек. Он был точно таким же удушающим и жутким по атмосфере, как и картина Чимина. Юнги на периферии сознания удивлённо размышлял о том, как они одновременно сошлись в настроении. Он медленно прошёл в комнату, не смея отвлекать Чимина от погружённости в выдуманный мир, с которого в реальный вытекали красками жуткие изображения. Он присел на краешек кровати и, вытащив из кармана пачку сигарет, закурил. Если Чимин и заметил его присутствие, то никак не отреагировал. Кисточкой он уверенно выводил линии на стене, пока Юнги курил и во все глаза смотрел за разворачивающейся перед ним картиной. Чимин устало морщился и потирал тыльной стороной ладони глаза. Судя по всему, стоял он так долго, поэтому Юнги, недолго думая, потушил сигарету об изголовье кровати и встал, чтобы заварить им кофе. Когда он вернулся с двумя чашками обжигающе горячего напитка, Чимин с застывшей рукой стоял, упираясь ничего не выражающим взглядом в последний сделанный штрих. Юнги медленно подошёл к нему и неуверенно протянул чашку. Пак никак не отреагировал. — Эй, — едва слышно позвал он, из-за чего Чимин вздрогнул и неудачно задел протянутую руку Мина. Горячий кофе вылился на его толстовку. Чимин зашипел, отшатываясь и хватаясь руками за подол вымокшей ткани, начиная стягивать кофту через шею. Юнги быстро поставил собственную чашку на стол, после чего подбежал к шкафу и вытащил оттуда свежее полотенце. Он резко обернулся, но тут же замер. Чимин стоял с оголённым торсом и что-то раздражённо шипел себе под нос. Юнги только сейчас понял, что впервые с начала их знакомства видел Чимина без длинных рукавов. Первым, за что зацепился взгляд Юнги, были его предплечья. Руки Чимина были по-спичечному тонкими, а всю внутреннюю сторону его предплечий «украшали» шрамы. Длинные, нанесённые друга на друга в несколько слоёв и с уродливыми рубцами, они бороздили сероватую кожу. Пак, заметив, что Юнги замер, поднял голову и тут же стыдливо вздохнул, когда увидел, куда направлен его взгляд. Он поёжился, обхватывая себя за плечи руками. Юнги едва сумел отвести взгляд, тут же переводя его на раскрасневшуюся кожу на груди Чимина. Он резко тряхнул головой и подошёл к Чимину, кладя руку ему на плечо. Другой рукой он прижал полотенце к влажному покраснению, невольно отмечая, как вздрогнул при прикосновении Чимин. Они оба молчали: разрушать напряжённую тишину никто не собирался. Юнги разглядывал выпирающие рёбра, обтянутые тонкой кожей. Нестерпимо хотелось коснуться — мысли и чувства предавали собственного хозяина. Юнги будто в трансе отбросил полотенце в ту сторону, где предположительно находилась кровать, и кончиками пальцев провёл по рёбрам. Чимин не сумел сдержать сдавленного стона. Мин, затаив дыхание, проводил пальцами по туловищу Чимина; его пальцы с рёбер соскользнули на нездорово тонкую талию. Вторая рука напряжённо сжимала чужое костлявое плечо. Грудь Пака быстро вздымалась, и до уха Юнги доходил звук его быстрого, прерывистого дыхания. Медленно рука поползла вверх, на грудь: Юнги желал почувствовать стук сердца под своей ладонью. Он уложил всю ладонь на левую сторону груди Чимина и прикрыл глаза. С губ Чимина сорвался полувсхлип, и Юнги поднял глаза на его лицо: Пак стоял зажмурившись и прикусив нижнюю губу; брови были просяще заломлены, делая лицо таким… нуждающимся. Юнги резко выдохнул и отстранился, сжав руки в кулаки. Его нехило потряхивало, и он быстро выскользнул из комнаты, чтобы Чимин не заметил окутавшего всё его тело смятения. Юнги чувствовал — и это было удивительно.***
Никто не заговаривал о случившемся. Они всё так же продолжали каждый вечер курить прямо в комнате и запивать табачную пригарь уже привычной диетической колой. Иногда вечерами Чимин разрисовывал свою половину комнаты, пока Юнги тихо включал (по просьбе Чимина) свои треки и курил сигарету за сигаретой, не удосужившись даже распахнуть оконные створки. В такие вечера они засыпали в клубах удушливого едкого дыма. Город укрывался под слоями выпавшего снега: близилось Рождество. Рождество у Чимина ассоциировалось с заунывными семейными застольями, на которых ему приходилось делать вид, что он наслаждается обществом родственников и калорийными блюдами (которые после с адским трудом выблёвывал в унитаз). Рождество в этом году ему хотелось провести с Юнги. Он бы взял какой-то охуительно калорийной еды, литр колы и вновь бы провёл обычную молчаливую ночь, сопровождаемую расслабляющим тело дымом, витавшим в комнате от бесчисленного количества выкуренных на двоих сигарет. Поэтому в канун Рождества он пришёл домой, нагруженный пакетами с едой, которую безумно хотел на протяжении всего года. Юнги не было: снова задерживался в студии. Воткнув в уши наушники, Чимин принялся разбирать пакеты, подпевая словам в песне. Он находился в удивительно хорошем настроении, предвкушая рождественскую ночь. Неприятным оказался лишь тот факт, что место для рисунков на его половине комнаты возмутительным образом кончилось. Перфекционистская душа Чимина недовольно скалила зубы каждый раз, когда на его глаза попадалась нетронутая стена со стороны Юнги, которая выглядела до ужаса уныло и пусто. До зуда в пальцах хотелось дать наконец творческим порывам выплеснуться наружу, расписав сторону Юнги мрачными изображениями, дабы успокоить скребущихся где-то в районе лёгких демонов. Он чувствовал, как маленькие поганцы царапают его внутренности, слепо тыкаясь во все углы и ища способ выбраться наружу. Если вовремя их не выпускать, они начинали с аппетитом жрать его самого. Чимин не был мазохистом, а поэтому всегда давал им волю. Не в этот раз. Чимин был слишком стеснительным, чтобы просить о чём-то подобном Юнги-хёна. Тем более ему вряд ли удастся объяснить ситуацию о невыносимом царапающем ощущении в органах, не прослыв при этом чокнутым. Юнги вряд ли когда-либо желал водить знакомства с ума сошедшими (хотя, кому, если не ему, знать, что каждая творческая душа по-своему безумна). Музыка отвлекала, поэтому Чимин быстро расставил продукты по местам, закинув новую пачку любимых сигарет на прикроватную тумбочку. Он бы никогда не подумал, но ему нравилась эта домашняя рутина; он впервые заботился о том, чтобы сходить за продуктами и расставить их по надлежащим им местам, дожидаясь Юнги. Уютная, семейная атмосфера, распространяющаяся потихоньку на все аспекты его жизни, заставляла его чувствовать себя встревоженно, но он бы солгал, если бы сказал, что это ему не нравилось. Нравилось, ещё как. Чимин лежал на постели, выкуривая ментоловую сигарету и провожая взглядом струйки дыма, когда Юнги наконец открыл дверь, по обычаю не постучавшись (дверь, естественно, снова была не заперта). Чимин вскочил на ноги, сам удивившись своей нервозности. Грудь сдавило от какого-то предчувствия: Чимин не мог определить, положительным оно было, или же наоборот. Юнги выглядел устало. Шаркая, он побрёл к своей постели, не удосужившись даже стянуть куртку и шарф с шеи. Он облегчённо выдохнул, когда тело коснулось мягкой поверхности кровати. Чимин молча протянул ему сигарету, а Юнги также молча её взял, сразу же поднося к потрескавшимся от холода губам и делая первую затяжку. Пак тихо двигался по комнате, выуживая из шкафчиков столовые принадлежности. Взгляд его каждый раз невольно цеплялся за пустую стену, но он лишь быстро отворачивался, от всей души надеясь, что Юнги не ничего не заметит. Когда вся еда и посуда стояли на крохотном деревянном столике, Юнги недоумённо посмотрел на Чимина, но ни слова не сказав, он с кряхтением поднялся с постели и направился к столу, на ходу стягивая с себя верхнюю одежду и не смотря кидая её в неизвестном направлении. Они сидели друг против друга, и грудь Чимина ещё сильнее сдавило грёбаное предчувствие. Взгляд вновь метнулся к стене, и он тут же мысленно выругался, заметив, как Юнги пожирает его заинтересованным взглядом. Поджав губы, он схватил вилку и насыпал себе в тарелку первый попавшийся салат, купленный в супермаркете, оттого и бывший на вкус будто бы пресным. Юнги последовал его примеру. Тишину комнаты разрушали постукивания столовых приборов о тарелки. Тишина эта не была расслабляющей, коей всегда являлась у этих двоих. Напряжение так и витало в воздухе, и Чимин искренне не понимал, отчего такой прекрасный во всех смыслах день оканчивался так омерзительно. Он с силой сжал вилку в руках, почувствовав подступающие к глазам слёзы. Он был бы придурком, если бы расплакался перед Юнги, да ещё из-за такой глупости, поэтому быстро моргал, стараясь не дать солёным каплям потечь по бледным щекам. Есть расхотелось совершенно — он шумно отодвинул от себя тарелку, вскакивая из-за стола, тут же ловя почему-то понимающий взгляд от Юнги. Демоны скреблись всё ожесточённее, а самого Чимина окутывало отчаяние с толикой разочарования. К чёрту! Вечер и так испоганен из-за собственной глупости и неумения держать себя в руках, так что ему ещё терять? — Я хочу продлить картину на твою стену, — выдохнул он, кивая головой в сторону девственно-чистой стены. Юнги молчал. Он, словно не слыша вопроса, продолжал накалывать на зубья вилки листья салата. — Всё ждал, когда ты попросишь, — наконец ответил он, приподнимая уголок губ в подобии улыбки, так и не оторвав взгляда от собственной тарелки. Чимин вдруг понял, что покраснел. И какого — хочется спросить — чёрта он так боялся Юнги? Не покусал бы же он его, ей богу. На минуту вновь воцарилась оглушающая тишина, которую, на удивление, нарушил Юнги: — И что ты можешь предложить мне взамен? — приподняв бровь, спросил Мин, наконец отрываясь от тарелки и направляя взгляд прямо на Чимина. Тот в недоумении нахмурил брови. Что Юнги от него хотел? Вопрос его прозвучал слегка заинтересованным тоном, что не могло остаться незамеченным — Чимин решительно ничего не понимал. — А что тебе от меня нужно? — спустя пару мгновений неуверенно спросил Пак. Юнги какое-то время словно раздумывал над ответом, но тут же уверенно выдал: — Дай мне потрогать твои руки. И всё? За возможность дать своим демонам погулять он был готов заплатить цену и куда больше. Да, показывать шрамы было неприятно, но ведь Юнги и так уже их видел, так что… какая разница? Не дав себе времени на размышления, Чимин подтянул рукава вверх, обнажая тонкие предплечья. Он медленно подошёл к Юнги и, заглянув в его глаза, вытянул руки вперёд. Юнги с ничего не выражающим лицом уставился на них, из-за чего кожа Чимина невольно покрылась мурашками. Медленно Мин поднял руку и кончиками пальцев коснулся его ладони; Чимин еле заметно вздрогнул. Юнги часто его касался, но никогда так: нежно он проводил пальцами по рубцам, словно боясь сделать больно или как-либо обидеть. У Чимина спёрло дыхание. Широко раскрытыми глазами он наблюдал за движениями Юнги, чуть подрагивая всем телом. Прикосновения не были неприятными — наоборот, Чимин наслаждался внезапной нежностью, а к щекам его прилила кровь, с потрохами выдавая то, что сейчас он чувствовал. Они никогда не общались словами: это всегда были взгляды и лёгкие касания. Юнги не нужно было ничего говорить, потому что Чимин уже и так всё понял. Эта щемящая душу нежность говорила слишком многое, и внезапно Чимину захотелось рассказать ему, что он чувствовал то же самое. Что Юнги не был одинок в этих раздирающих душу чувствах. Свободную руку он медленно поднял и положил Юнги на щёку — тот даже не вздрогнул. Лишь прикрыл глаза и прижался к ладони Чимина, довольно потираясь. Чимин поглаживал его щёку большим пальцем, чувствуя разлившуюся по телу горячими волнами, не испытываемую до этого момента нежность. Им не нужны были слова — они никогда не были нужны. Они нежились в объятиях друг друга: две израненные души, нашедшие тепло друг у друга в ласковых прикосновениях и проникновенных взглядах. Они оба недолюбливали Рождество: загаданные желания никогда не сбывались, а ненависть к людям превращала праздник в каторгу. Они не полюбят Рождество, потому что раны на душе слишком глубоки, чтобы излечить их всего лишь-то любовью. Любовь не была и не будет никогда всесильной, кто бы что ни говорил. Их демоны лишь замирали, но не исчезали навсегда, пока они находили покой друг у друга в объятиях, после пробуждаясь вновь при разных обстоятельствах. Любовь не была их исцелением, но жить становилось чуточку легче, когда перед учёбой каждый из них получал полный нежности поцелуй в лоб и непривычную для обоих заботу, выражаемую в коротких сообщениях с простым текстом «как ты?», лишь бы удостовериться, что с дорогим сердцу человеком всё в порядке. Жить становилось чуточку легче, когда перед сном они прижимались друг к другу, переплетаясь конечностями. Жить стало чуточку легче, когда они поняли, что достойны жить не в вечных страданиях и моральной агонии, а спокойной, размеренной жизнью. Любовь не была их исцелением, но стала их помощником в попытках обрести счастье и душевное спокойствие. Любовь не была способна творить чудеса, но окрылённые ею израненные одинокие души могли. Стоило лишь постараться. И немного поверить. В себя и друга в друга.
