Незнакомец за третьим столиком

Энакину нравилось рисовать людей. Изображать людей на бумаге было просто. Стоило зацепиться взглядом за любого человека и в голове уже всплывал его образ в собственном потёртом скетчбуке, наполненным всяким разным, и это уже казалось привычкой. Важный мужчина, спешащий на работу, элегантная женщина, цокающая каблуками или просто забавный ребёнок — значения не имело. Фантазия, карандаш и бумага — вот что имело. Он даже не старался. Ему хватало лишь одной заинтересованности, чтобы через несколько несчастных минут на листе оказался человек. Неаккуратными, быстрыми, но в тоже время такими четкими линиями, что это скорее было похоже на какое-то волшебство. Казалось, что Энакин мог делать это с закрытыми глазами, будто некая Сила ведёт его руку, направляет так, как надо. И всё же он всё ещё не старался, раз за разом заполняя страницы скетчбука незнакомцами, которые никогда не увидят свои портреты, а Энакин — их. В то же время Энакин ненавидел людей. Его воротило от их натянутых улыбок, за которыми очевидно скрывалось раздражение ко всему миру. Даже глаза, которые так любил рисовать Скайуокер, у всех были злыми. Недобрыми уж точно. Он не видел в них ту ясность, те искорки, или.. Да ничего он в них не видел! Глаза их были пустыми и мрачными, так что ему самому приходилось придавать им радости на своих рисунках. И поэтому каждый портрет будто улыбался ему прямо со страниц, светился радостью и счастьем, чего, по факту, у тех людей не наблюдалось. Рисовать на свежем воздухе было неплохо, но всё же Энакин предпочитал забегать в любимое кафе недалеко центрального парка, где чаще всего сидел. Он всегда шел через него, наблюдая за людьми, которым и дела не было до него. Иногда обращал внимания на художников, сидящих где-то в тени деревьев перед мольбертом, что так старательно рисовали человека перед собой. Чаще всего напротив них сидели улыбающиеся во все зубы дети, которым уж так захотелось получить свой портрет. Иногда бывали взрослые люди, зачастую пожилые парочки, которым и спешить никуда не требовалось, поэтому и сидели там столько, сколько нужно. Словом, сидеть там мог кто угодно, а вот на месте художника мог и сам Энакин. Подумать только, чего там стоит взять мольберт и сесть в парке? Впрочем, так всегда говорила его сестра Асока, которая уж никак не могла понять упёртость Энакина, пусть и привыкла к ней уже давно. Он отнекивался каждый раз и отнекивается до сих пор. Ему нравится внимание окружающих к своей персоне, но в этом случае ему это ни к чему. Он ненавидит, когда кто-то наблюдает за ним во время рисования. Кажется, будто это такой интимный момент, который Скайуокер может разделять только сам с собой и ни с кем больше. Словно каждая линия, его бурный стиль рисования, каждая деталь, нарисованая им — что-то сокровенное, что нельзя видеть другим. Он усмехается, думая о том, как же, наверное, бредово это может звучать для остальных, но только не для него. Люди, которые говорят, что художников понять сложно, абсолютно правы. Энакин сжимает лямку рюкзака, слегка машет головой, отгоняя все мысли из своей головы, и переступает порог любимого кафе. Здесь нет шумихи, ярких стен или громкой музыки. Здесь все в точности так, как ему надо. Одно спокойствие и только. Приветливо машет ему уже знакомый официант Рекс, вдалеке улыбается Падме, и он понимает, что это кафе просто спасает его каждый раз от всего на свете. Он садится за своим любимым столиков в углу и уже ожидает горячий кофе. Оценивающе оглядывает помещение, проходит взглядом от одного человека к другому. За одним столиком сидит радостная семья, весело обсуждая что-то личное, за вторым сладкая парочка, которая и взгляда отвести от друг друга не может, а за третьим сидит красивый мужчина, сосредоточено что-то печатая на своем ноутбуке. Энакин не пересчитывает все столики, но через мгновение возвращается к третьему по его счёту. Красивый мужчина за третьим столиком словно выделялся на фоне других, но вот чем, парень понять пока не мог. Он был старше Энакина, но старым его назвать уж язык не повернется, тот выглядел в самый раз. Рыжеватые волосы и такая же борода выглядели интересно, особенно когда солнце ласкало их своими лучами сквозь окна кафе. Глаза его, как Энакин заметил, были светлыми-светлыми, сравнить он мог их с дневным летним небом. И в глазах этих не читалось ни капли раздражения или ненависти к чему-либо. Они были спокойными как море, что едва плескалось о берег. Энакин прищурился и прикусил нижнюю губу. Рисовать. Его срочно надо нарисовать. Медлить Энакин не стал и тут же полез в рюкзак за скетчбуком, не отрывая от незнакомца взгляда. И когда он уже открыл его и принялся доставать карандаш, мужчина вдруг выпрямился и Скайуокеру показалось, что тот собирается уходить. Он замер, готовясь к разочарованию, но тот лишь достал вибрирующий телефон с кармана. — Привет, Коди, — губы незнакомца трогает улыбка и Энакин заворожено смотрит. Смотрит и слушает, — да, я работаю над этим сейчас. Все будет вовремя, обещаю, я не заставлю тебя ждать в этот раз. Карандаш едва ли не выскользнул из рук, но Энакин сжал его крепче. Улыбка сделала незнакомца ещё ярче, чем прежде, и ему казалось, что он точно уже сходит с ума, раз уж кто-то кажется ему ярким, как солнце. Но парень быстро берёт контроль над собой и касается карандашом листа. Он, кажется, даже и не смотрел на бумагу, рука вела сама, начиная выводить очертания лица незнакомца. Пряди волос, красивые глаза, аккуратная борода, крепкие руки — всё чудом вырисовывалось на бумаге. Пальцы мужчины бегали по клавишам, как и его глаза по экрану. Тот вовсе не замечал Скайуокера, что было ему лишь на руку, иначе выдержать ответного взгляда и рисовать дальше он точно не смог бы. Незнакомец устало вздыхает и потирает пальцами переносицу. Энакину вдруг захотелось поднять ему настроение, чему он сам удивился. Взглянув на свое творение в последний раз, он уже все решил. Выпивая наспех уже холодный кофе, которое чудом оказалось тут, ведь он был так вовлечён в рисование незнакомого мужчины, что и не заметил как Рекс принёс ему его, странно поглядывая. Впрочем, это было уже не важно. Он чуть поморщился от вкуса и задел пальцами лист, аккуратно и практически беззвучно вырывая его из скетчбука. Делал он подобное впервые, ведь каждый рисунок в его блокнотах всегда оставался с ним, и ни один незнакомец, которого он рисовал, его творения не видел. Сейчас Энакину хотелось, чтобы этот незнакомец свой портрет увидел. Быстрым движением он сунул скетчбук и карандаш в рюкзак, едва застёгивая его и поднялся с места, аккуратно держа лист в руках, чтобы не помять. На ватных ногах он подходит к столику незнакомца все ближе и ближе, пока в конце концов не оказывается совсем рядом, что хватит лишь поднять голову и увидеть его. Но незнакомец этого сделать не успевает, Скайуокер едва ли не бросает на его стол лист (он правда хотел сделать это чуть аккуратнее) и пулей вылетает из кафе. Сердце в его груди бешено стучит и ему кажется, что сделал он это зря. А вдруг незнакомцу не понравится? Или наоборот, тот бы высмеял его? Думать не хочется и он размашистым шагом направляется домой, так и не увидев улыбку на губах незнакомца. *** — Твою мать, — яростно шепчет Энакин, кидая точно в урну смятый лист бумаги. Снова не то. Снова не так. Скайуокер не замечает ночи на дворе, да и вообще, кажется, ничего не замечает, сидя вот уже не первый час над несчастным скетчбуком. Лист за листом из него отправляется в урну и на каждом из них тот самый незнакомец. Но на каждом из них что-то не так. Нос был не таким, глаза были другими, форма бороды вовсе не та. Энакину впервые хочется выть от безысходности. Память у него была отличной, но прямо сейчас всё было не то. Он помнил, помнил каждую деталь, кажется, даже расположение едва заметных веснушек на щеках незнакомца помнил, но выходило всё не то. И как так получалось, он понять не мог. Впервые у него не получалось нарисовать кого-то легко. А ведь там, в кафе, он словно руки не чувствовал, так ему захотелось рисовать. Как будто и вовсе тогда взгляд на бумагу не кидал, ведь тот был прикован именно к незнакомцу. К этому чертовому незнакомцу, который отнял у него возможность нормально рисовать! Уснул Энакин прямо за столом. Он рисовал слишком много и слишком много листов отправилось в урну, что та едва не лопнула от этого. Он старался изо всех сил, пытался как мог, а всё было не так как надо. Парень обречённо упал головой на руки за столом. Да как так вообще получилось? Это же было просто невозможно! Это же, это... Додумать он и не успел, уж слишком сегодняшний день и раздумья его утомили. Он не удосужился дойти до кровати, да и в общем-то это не было редкостью для него. Он засыпал прямо за столом, а Асока каждый раз приходила в комнату с пледом, накрывая его плечи. В точности как и сейчас, когда она зашла в комнату, которую освящал лишь тусклый свет старой настольной лампы, которую Энакин ни в какую не хотел выбрасывать и каждый раз чинил. Мягкий плед оказывается на широких плечах и парень сквозь сон довольно мычит, а Асока лишь вздыхает. Это стало уже привычкой. Привычкой зайти к брату в комнату и накрыть его тёплым пледом, а заодно и глянуть, над чем же он так засиделся. Девушка аккуратно вытянула из под рук Энакина скетчбук и ахнула, когда увидела, что страниц там почти не осталось. Она и не припомнит, чтобы Энакин что-то так яростно рисовал и у него не получалось. Когда вообще у Энакина Скайуокера что-то не получалось? Видно, это произошло сегодня. На почти последнем листе был изображен какой-то привлекательный мужчина. Асока кинула взгляд на урну, замечая на скомканых листах похожие очертания. Подойдя к ней и подняв одну из бумаг, она сравнила их. Да, это был один и тот же человек, но которого она точно видит впервые. Кинув взгляд на спящего Энакина, она усмехнулась. Неужели Энакина кто-то смог сломать? *** Энакин уверен, что незнакомец из кафе его сломал. Утром он практически с ужасом уставился на забитую бумагами урну в своей комнате и кинул взгляд на открытый и почти пустой скетчбук перед собой. А там был незнакомец за третьим столиком, очаровательно улыбаясь и Энакин уронил лицо в ладони, обречённо вздыхая. Ну нет, он это просто так не оставит! Скайуокер достает из ящика в столе чистый скетчбук, который, кажется, был запасным на всякий случай. И сегодня всякий случай всё таки произошёл, поэтому быстро что-то написав на его однотонной обложке, парень кинул его в свой рюкзак, надёжно закрывая. Энакин взглянул на часы. Он приходит в то кафе в одно и тоже время. Минута в минуту. Надежда на то, что таинственный незнакомец начнет делать то же самое осела где-то в глубине души. Он не мог потерять этого незнакомца. На аккуратные вопросы от Асоки он не отвечал или умело уворачивался, ведь обсуждать с сестрой какого-то красивого мужчину, которого он буквально рисовал целую ночь, не особо хотелось. Он знал, что та от него не отстанет и поэтому скрылся в ванной. Он склоняется над раковиной, умывая лицо ледяной водой и смотрит в собственное отражение, шёпотом сказав лишь: — Я нарисую его. Нарисую его снова. *** Энакин не считает дни. Эти дни летят для него незаметно, с каждым вырванным из скетчбука листом и с каждой теплой улыбкой незнакомца в его адрес. Он просто рисует его. Рисует его снова, снова и снова, каждый раз аккуратно оставляя свое творение за его столиком и с улыбкой покидает кафе. Ему, честно говоря, хочется узнать наконец хоть что-то об этом человеке. Ему нужно хотя бы имя, его чертовое имя, чтобы снять с языка это надоедливое "незнакомец". У его незнакомца, в конце концов, есть имя, и Скайуокер уверен, что имя его такое же чудное, как и он сам. Энакин рисует его все время и даже не только в кафе. Рисует дома, под светом старой лампы. Рисует отдельно руки, аккуратно прорисовывая абсолютно каждую делать. Глаза, нос, губы. Он рисует всё и ему мало. Ему недостаточно, ему хочется больше и когда рука выводит на бумаге очертания голого торса, он сразу захлопывает скетчбук. Он, наверное, переходит все границы, думается Энакину, но совсем скоро рисунок он всё же заканчивает. Он рисует россыпь веснушек на плечах и спине. Каждый изгиб выводит с такой аккуратностью, как никогда прежде и ему всё ещё мало. Скайуокер закрывает скетчбук и, наконец, доходит до кровати. Сон, должно быть, помог бы ему, да только незнакомец за третьим столиком не даёт покоя ему и там, очаровательно улыбаясь каждый раз. Тянется к нему, показывает тело, чтобы Энакин увидел, что рисовал всё правильно, в особенности красивую россыпь веснушек. Каждое утро он стонет в подушку и не понимает, за что ему такое наказание. *** Он заходит в кафе в хорошем настроении и уверенным шагом идёт к своему столику (иногда кажется, что столик действительно принадлежит только ему, ибо больше за ним никто никогда не сидит). Проходя мимо незнакомца, который и правда стал приходить сюда постоянно в одно и тоже время, он видит его улыбку, и точно знает, что та адресована ему. Незнакомец смотрит в экран ноутбука, но Энакин знает, что улыбка для него, а не для какой-то статьи на экране. Он просто знает и всё. На столе привычно оказывается скетчбук, который уже был посвящён незнакомцу за третьим столиком, и Энакин тянется вглубь рюкзака, но не находит карандаша. Парень хмурится, проверяя ещё несколько раз, словно недоверяя собственной руке и обречённо вздыхает. Ну не мог он забыть его, просто не мог! И забыл он его именно сегодня, когда на губах незнакомца играет такая загадочная улыбка. Такую улыбку хотелось перенести на бумагу, навсегда оставить её там и в памяти, но по своей глупости, Энакин сделать этого не может. В руках незнакомец крутит черную ручку и парень едва отвёл взгляд, наконец-то сосредоточившись на том, чтобы найти карандаш. Он ещё пару раз глупо водит рукой в рюкзаке и оставляет его рядом. Скайуокер смотрит на незнакомца, но взгляд вдруг метнулся куда-то в сторону. Падме! Его ангел, которая всегда выручала неудачника-художника, и не раз одалживает ему карандаш. Он, вроде как, должен был брать его на несколько минут, но в итоге тот отправлялся с ним домой, а Падме несколько раз приходилось делать это снова и снова. Откуда у нее такие запасы — неизвестно. Но Энакин в любом случае доволен, что они вообще есть. Он встаёт из-за стола, совсем не переживая на счёт вещей: людей тут мало, возле его столика практически никого и нет, если не учитывая незнакомца за третьим, так что его несчастный скетчбук и потрёпанный рюкзак вполне в безопасности. — Падме, пожалуйста! Один карандаш, прошу! Падме устало вздыхает на просьбу Энакина, что каждый раз звучит одинаково, но быстро находит и даёт карандаш. Чудо-официантка, думает парень, несколько раз поблагодарив девушку за помощь. Та лишь улыбается, не удивляясь ситуации, и спешит обратно в зал. Парень в свою очередь спешит к своему столику, ведь руки так и чешутся нарисовать незнакомца, его улыбку, его руки, его... Скайуокер замирает в нескольких метрах от своего столика, а карандаш едва не выскользнул из его руки. Незнакомца нет за своим столиком. Мужчина испарился, будто его и вовсе там не было, и Энакину хочется обречённо рухнуть прямо посреди зала, потому что такое невезение досталось лишь ему. Да и незнакомец ушёл раньше чем обычно, ну точно как назло! Энакин недовольство плюхнулся за свой столик, кидая карандаш так сильно, что тот едва не вылетел за пределы стола. Ну почему именно сегодня? А вот если бы думал своей головой и положил бы карандаш заранее, то сейчас бы не сидел как дурак! Мысли вихрем носились в голове, пока взгляд не зацепился за скетчбук. Точнее, за ту надпись, которую Энакин оставил на нём уж сколько дней назад. Не веря своим глазам, он слегка дрожащими руками поднял его, читая красиво выведенное имя «Оби-Ван Кеноби». Словно чувствуя, что это ещё не всё, он открыл его, цепляясь взглядом за более длинный текст. «Это невероятно красиво. Те портреты, что ты рисовал лично мне каждый день были столь же прекрасными, но это... Не знаю как, но тебе удалось угадать даже с веснушками на моих плечах, хоть я и не припомню, чтобы приходил сюда в более открытой одежде. Я хотел бы наконец пообщаться с тобой поближе, художник за дальним столиком.» Энакин счастливо улыбается, перечитывая вновь и вновь, каждый раз будто впервые, и хочет делать это, пока глаза не начнут болеть. Он шепчет тихое "а как бы хотел я" и вздрагивает, медленно поднимая голову, когда над ним звучит уверенный голос незнакомца-Оби-Вана: — Тогда чего же мы ждём?