Иногда чайки кричат

If you can get me out of my head We won’t set our damage aside Give me yours and I’ll give you mine Sugar coat the things that we need

Sea – I’ve got you if you’ve got me

Хорошо жить у моря. Здесь, у самой кромки воды, можно встречать рассветы одним из первых, круглосуточно слушать шум волн и вдыхать их солёную свежесть. Здесь, в пяти метрах от пучины, существует свой, особенный покой. Кажется, можно протянуть руку, и вот он – тихий, прохладный, потоком смывающий лишние мысли. Кан Сэхён протягивает к морю даже не руку – всю душу. Пляж Ханагэ на побережье острова Муидо неожиданно становится её домом. Родители погибают в автокатастрофе, наследство делят между собой предприимчивые родственники, и тихой Сэхён достаются только два пляжных домика с небольшим счётом в банке. Сэхён, впрочем, особенно не расстраивается – море всегда привлекало её. Сильное, необузданное, оно могло быть ласковым или жестоким, спокойным или бушующим. Иногда, сидя у прибоя и закопав ступни в песок, Сэхён мечтала стать чайкой, чтобы всегда летать над морем, быть с ним одной стихией. И ещё узнать: почему чайки кричат? Поэтому Сэхён принимает свою судьбу и остаётся на побережье: живёт в одном бунгало, второе сдаёт в сезон, фотографирует и рисует картины. Почти так же сильно, как море, она любит творчество. И кому нужен колледж, когда можно просто творить? К тому же, её картины и снимки неплохо покупают. Жить на пляже, оказывается, интересно. Летом приезжают туристы и местные любители искупаться с материка, ранней осенью приходят гулять романтичные парочки. Зимой и весной, правда, почти безлюдно, но это ничего: у Сэхён есть работа, чайки и ноутбук с целой папкой дорам. Она не считает себя отшельницей (разве что добровольной), но иногда Сэхён всё-таки задумывается: каково это – жить в городе? Постоянно быть в центре внимания? Быть кем-то значимым не только для чаек и парочки постояльцев, но для множества – моря – людей? Сэхён часто снятся сны: яркие, красочные, почти волшебные. В них она превращается то в большую скалу, о которую бьётся прибой, то в солёный ветер на крыльях птиц, то в русалку, утягивающую красивых моряков с затонувшего корабля на дно. Однажды ей снится, что в шторм от неба откалывается кусок с темными звёздами и падает на песок рядом с её домом. Сэхён просыпается и, сладко потянувшись, выходит на улицу в одной пижаме, но тут же думает, что всё ещё спит. Как иначе объяснить, что на песке метрах в десяти от её дома сидит небо – точнее, парень с растрепанными мятными волосами. Сидит сгорбившись, подставляя спину в одной толстовке свежему ветру. Сэхён ёжится: на дворе октябрь, и даже ей, привычной к прибрежным ветрам, без куртки становится зябко. Но незнакомец продолжает сидеть на пустынном пляже, не двигаясь и не растворяясь в воздухе. Живой, значит. Может, уснул? Или ему плохо? − с тревогой думает девушка. Не желая потом объяснять полиции, откуда на её территории окоченевший труп, Сэхён надевает тёплую кофту, берёт в руки тёплый плед и направляется к одинокому нарушителю её покоя.

***

Мин Юнги чувствует себя странно. За последние несколько недель исполнилась, кажется, самая заветная его мечта. Его музыку заметили, стали узнавать (и признавать). Сначала микстейп, потом Wings. Пресс-конференции, верхние строчки чартов, бешеный прирост поклонников. Будущие концерты и мировой тур. На первый взгляд, у него всё прекрасно, но что-то скребётся внутри, душит и не даёт покоя. Слава, фанаты, деньги... Об этом он мечтал? Ради этого просиживал ночи над битами и текстами? Глубоко внутри он уже знает ответ: Нет. Не этого. Всё будет не так, как он хотел. Пользы от этих мыслей сейчас, в разгар промоушена, как от пустой пивной банки, и Юнги честно пытается засунуть их куда подальше: тренируется, спит и по ночам продолжает придумывать треки. Но когда после очередной тренировки он запирается в студии и не может написать ни единой, сука, строчки, как камень в лоб, летит осознание: он запутался. Мысли, роившиеся в голове Мин Юнги последние месяцы, вытеснили самого Мин Юнги и размыли его и так с трудом обретённый жизненный смысл. Из лёгких мгновенно вышибает весь воздух. А что, если так будет всегда?.. Если он превратится в пустую обёртку, которую любят за смазливое личико?.. Если не сможет больше писать, как резать – душой, по живому?.. Грудь сдавливает с такой силой, что Мин резко вскакивает из кресла, хватает толстовку и вылетает из студии. Бежать. Отсюда. От себя самого. Остатки здравого смысла по пути отмечают, что планов на эту воскресную ночь больше нет, и никто (по идее) не должен его потерять. Да и к чёрту. Даже если потеряют, в таком состоянии он всё равно ни на что адекватное не способен. Кепка, очки, капюшон до самого козырька. Пожарная лестница, живительный октябрьский ветер и дальнее сиденье ночного поезда. Он даже не посмотрел, куда. Вышел. Понял, что приехал на Муидо. Перед глазами море лижет пустынные пляжи. Вдох полной грудью – выдох. Вдох – выдох. Голова начинает медленно проясняться, и сам вид моря действует на него до странного успокаивающе. Не желая видеть никого – вообще никого – Мин Юнги идёт в дальний угол пляжа, садится прямо в песок и стягивает капюшон, подставляя горящее лицо ветру. Порыв, как будто сочувствуя молодому парню, становится тише и лишь слегка шевелит мятные пряди. Море в считанных метрах от него мерно шумит. Глядя на воду, Мин постепенно выравнивает дыхание, опускает голову на колени и тихо думает. Думает не о славе, фанатах и новых треках, а об огромной массе воды, которая тысячелетиями бьётся об этот берег. Море продолжает шуметь в ушах, направляя ход мыслей, проходясь иголочками мурашек до самого мозга. Море – оно ведь монолит, необузданное, вечное, понимает Юнги. Шторм-штиль, прилив-отлив, и так все время. Ни людишки, которые пытаются загнать море в рамки набережных, ни эко-террористы, которые скидывают в море тонны шлака, ни те, кто всеми клетками обожает море или ненавидит его – ничто его не меняет. Пучина волнуется, перевозит людей, вдохновляет их, дарит или отбирает смысл – и похуй ей на весь мир. Хотел бы он быть, как море. Хотел бы освободиться от своих и чужих ожиданий, и чтобы ничто больше не трогало за живое. Не болело сердце за друзей, не было больше обид на отца или страха разочаровать фанатов. Он и так вкладывает в своё дело всю душу, достаёт её по кусочкам в каждый текст и бит, не жалея сил, превращает в музыку самое больное и сокровенное. Разве этого не достаточно, чтобы обрести покой? Не бояться быть собой? Быть счастливым? В каждом море есть тихая гавань, где корабли и уставшие капитаны могут восстановить силы после всех безумств. Вот бы и ему найти такое место. В первую очередь, внутри себя. Юнги обессиленно рычит куда-то в коленки. Волны рычат ему в ответ, обнимая мягкими обертонами. Ну, чего ему не хватает? Почему он волнуется и зачем вообще переживает из-за неизбежного? Море щекочет воздух солёными брызгами и шепчет ему правильный ответ: Сейчас он просто устал. И Мин Юнги, наверное, впервые в жизни так сразу с кем-то согласен. Веки наливаются свинцом, прохлада пляжа становится комфортной и успокаивающей. Обнимая руками колени и набрасывая на затылок съехавший капюшон, он кладёт подбородок на мягкие рукава толстовки и закрывает глаза.

***

Чем ближе подходит Сэхён, утаптывая старенькими кедами мокрый песок, тем больше убеждается в том, что парень сидит тут давно. Бледный, обнявший колени и смеживший тонкие веки, он похож на подростка, который сбежал от всех, чтобы хотя бы на миг услышать себя. От этой мысли Сэхён тепло, с сочувствием улыбается. Должно быть, ему действительно нелегко живётся, если для того, чтобы обрести покой, он пришёл в октябре на холодный пляж. Остановившись в шаге от парня, Сэхён разворачивает плед и мягко набрасывает его на чужие плечи. Она уже собирается уходить, чтобы не мешать чужому уединению, как вдруг парень резко вскидывает голову и смотрит на неё: − Ты кто? Сэхён вздрагивает от его мрачного, пронизывающего взгляда. Карие глаза из-под мятной чёлки блестят жёстко, настороженно и в то же время так устало. Эти глаза смотрят ей прямо в душу, и на пару секунд Сэхён позволяет себе провалиться в них. Со стороны это, наверное, выглядит нелепо: заспанная девушка в пижаме таращится на сидящего на песке и укрытого пледом не менее заспанного парня. Вспоминая, что незнакомец задал вопрос, Сэхён отмирает и улыбается, протягивая ему ладонь: − Кан Сэхён. Я живу здесь недалеко. Теперь приходит очередь незнакомца удивляться. Сэхён кажется, что он ждал немного другой реакции. Его лицо из хмурого и уставшего на секунду становится растерянным. Потом он хмыкает, будто в чём-то себя укоряя, и смотрит на девушку по-другому – с интересом. − Зови меня... Август. − Хорошо, − Сэхён снова улыбается. Этот парень такой загадочный, хотя мог бы придумать и что-то получше, если так боится сказать своё настоящее имя. − Вам не холодно здесь, Август-оппа? − с заботой спрашивает она. − Мне показалось, вы сидите здесь очень давно и замерзли, − она кивает на плед. Август криво усмехается. − Поверь, там, откуда я сбежал, было слишком жарко. − Вы сбежали из ада? Или из рая? Сэхён спрашивает так наивно, что её вопрос даже при всём желании нельзя расценить, как флирт. Август снова смеётся, низко, поднимая только один уголок губ, и гораздо более живо. − А ты забавная. Сэхён вдруг понимает, что он значительно её старше. В годах – на три или четыре, в жизненном опыте – на целую вечность. Сэхён видела немало людей, пусть и не общалась с ними близко, и научилась различать на лицах эту печать больших трудностей. Августу жилось нелегко, хотя он всем своим видом показывал, что справляется и без помощи. Сэхён неловко переступает с ноги на ногу. Когда она своей проницательностью узнавала о людях что-то очень личное, ей всегда становилось неудобно. − Ладно, я пойду... Пожалуйста, не сидите на песке долго. Вы можете простудиться, − с этими словами девушка собиралась развернуться и пойти домой, как вдруг Август хватает её за запястье. Прикосновение его ледяных пальцев обжигает кожу. Сэхён оборачивается, смотрит на него непонимающе – и снова видит ухмылку. На губах небесного Августа пляшут черти, но в его глазах плещется, выходя из берегов, море печали. Шумит в нескольких метрах прибой, над головами привычно кричат чайки, но Сэхён кажется, что она все ещё спит, и сейчас снова проснется. Август отпускает её руку, трясёт головой, взлохмачивая ещё больше свою мятную шевелюру, и возвращает её в реальность: − Я и правда замёрз. У тебя есть чай?

***

Сэхён, уже не удивляясь прямолинейности Августа, разливает по чашкам молочный улун. Домик её родители выбрали на совесть: несмотря на тонкие стены, внутри тепло и уютно. Лучше, чем на пляже под пронизывающим ветром. Август сидит на диване и беззастенчиво пялится на всё вокруг. Когда Сэхён ставит перед ним чашку, он кивает на стену и спрашивает: − Ты рисуешь? Сэхён следует за его взглядом и упирается в холст – одну из её многочисленных работ. Марина прошлым летом была особенно красивой: вечерами по воде растекалось жидкое солнце, и небо с тонкими перьями облаков было розовым, почти цвета фуксии. − Да, и ещё фотографирую, − отвечает она, особенно не скрываясь. − Те работы, которые не покупают, вешаю дома, чтобы никто, кроме меня, их больше не видел. Август кивает. − Они красивые. Сэхён вдруг понимает, что Август – единственный её гость и зритель за последние несколько месяцев. − А чем занимаешься ты? Она спрашивает тихо, спокойно, но парень всё равно чуть не давится чаем. − Я... музыкант, − словно обдумывая свой ответ, говорит он. − Правда, хреновый. Песни пишу, а чувствую себя продажной тварью. На мгновение Август становится очень серьёзным, будто бы что-то гложет его изнутри. Сэхён ловит себя на мысли, что ей очень хочется его обнять. − Думаю, это неправда, − она отпивает из своей чашки и пожимает плечами. − У всех бывают плохие дни, но, если ты делаешь что-то с сердцем, однажды твой труд будет вознаграждён. И это нормально Август хмурится на её слова, молчит несколько минут и, наконец, отвечает: − Я надеюсь, Сэхён-ян, − кривая усмешка. − Потому что прямо сейчас меня реально всё заебало, − зевая. − Я хочу спать. − Разумеется. Сидя на песке только чайки нормально спать могут, − Сэхён колеблется всего секунду. − Можешь остаться здесь. Я постелю тебе на диване и уйду фотографировать. Август выгибает тонкую бровь: − Не боишься, что я просто вор, который обнесёт твой дом и заодно украдёт твоё сердце, а, Сэхён-ян? Сэхён чувствует, как к лицу приливает краска, но не придаёт этому значения и переводит всё в шутку. − Нет, Август-оппа. В конце концов, столько искусства ты просто не унесёшь. Она уходит, всего на миг задерживаясь у двери и наблюдая расслабленную, настоящую улыбку засыпающего Августа. Пару часов бродит по острову с фотоаппаратом, делает несколько серий красивых снимков и возвращается домой, довольная собой и слегка продрогшая. Август все ещё спит, свернувшись калачиком на диване, и Сэхён падает спиной на кровать напротив, надеясь дождаться его пробуждения. Девушка не замечает, как усталость опускает ей веки, и просыпается только под вечер от отблеска солнечного луча в стекле фоторамки. Ей тепло и приятно – потому что на ней лежит тот самый тёплый плед, хотя она точно помнит, что не накрывалась им, когда ложилась. Сэхён сонно ведёт носом вокруг и понимает, что Августа в комнате уже нет. Неожиданно аккуратно сложенная постель ещё дышит его теплом и мятным небом, где-то в уголках комнаты застывает его ухмылка, а на столе лежит варварски оторванный от страницы дёшевого романа клочок бумаги: «Спасибо за чай»

***

Август уходит из жизни Сэхён так же неожиданно, как и возвращается. Он мало говорит, много ухмыляется и никогда не плачет. Хотя Сэхён временами хочет, чтобы он не держал всё в себе и плакал. Ведь здесь никто, кроме неё и моря, не увидит. − Я не чувствую облегчения от слёз, − однажды говорит он. − Меня лечит только музыка. Сначала они просто сидят в её бунгало друг напротив друга. Потом начинают ходить вместе вдоль побережья, изредка перебрасываясь парой фраз. Август почти всегда приходит по воскресеньям и ненадолго. Он не делится новостями и не рассказывает о себе, но Сэхён каким-то образом всё равно всё чувствует: когда он зол, когда устал, грустит или просто задумался. − Не смотри на меня так, − говорит он, хмурясь. − Я не герой твоего романа, и мне не нужна твоя жалость. Но Сэхён всё равно смотрит. На его мятные волосы. Смотрит, как-то раз даже, не удержавшись, треплет их непослушными пальцами. Она ждёт, что её оттолкнут, но её не отталкивают, даже наоборот, в кошачьей полуулыбке дёргают уголками губ, и Сэхён понимает: для Августа поступки значат в тысячи раз больше слов. − Сладкое есть вредно, − ворчит он. А потом Сэхён находит на своём столике пакет с самыми вкусными пуноппан , которые она ела. Однажды ночью Августу не спится, и он играет ей на пианино – на телефоне, конечно же, разве такой инструмент поместился бы в небольшом бунгало? Но Август даже плоскими клавишами на разбитом экране выбивает ощущение реальности у неё из-под ног. Сэхён неотрывно смотрит в его полуприкрытые веки, ловит каждое движение и чувствует, как дрожит всё внутри, от сердца и до коленок. − Ты так... невозможно играешь, − тихо говорит она. − Почему невозможно? − От твоих мелодий я как будто умираю, хотя всё ещё сижу здесь. Карие глаза-звёзды молчаливо улыбаются ей в полумраке. Сэхён продолжает фотографировать и рисовать, хотя из-за холода ей приходится больше времени проводить дома. Однажды она проигрывает в голове мелодию, которую ей играл Август, и почти пугается, когда на холсте вместо пейзажа находит такие знакомые черты. Обводя их пальцами, пачкая подушечки в грифеле и воспоминаниях, Сэхён понимает – она погружается. Погружается глубоко на морское дно, где навсегда остаются пленники неразделённых чувств. Сэхён знает, что в сердце Августа много места для музыки и совершенно нет места для любви. Этот кусочек мятного неба с глазами-звёздами, однажды приснившийся ей, станет её проклятием. Август как сахар – её белая, только мятная смерть – и Сэхён очень хочется раствориться в нём поскорее. Возможно, поэтому Сэхён не помнит, в какой момент разрешила его ядовито-сладким мягким губам целовать себя, а ледяным тонким пальцам исследовать тело. Она действительно не помнит его сильные плечи, и спадающую на лоб мятную челку на фоне потолка своей комнаты, и то, как его ласки выбивали из неё крик, так похожий на крик умирающей − от боли? от счастья? − чайки. − Сигарета после секса? Серьёзно? − Я думал, тебе понравится. Рядом с ним Сэхён окончательно забывает про пространство и время и отправляется в путешествие по одному большому морю со странным именем «Август». Мятные сигареты, мятный Август, мятые простыни на её кровати. Смятые дни, ещё более смятые ночи и его губы со вкусом ментола и виски, сминающие поцелуями её сердце. Кан Сэхён знает, что потом не распрямится, не расправит всех этих заломов за всю свою жизнь, но все равно подставляет тело и душу этим губам. Кан Сэхён знает: у листьев мяты зубчатые края, но на ощупь они мягкие. Мятное море уносит её от берегов бренной отшельнической жизни, убеждает не только мечтать, но и делать, быть кем-то большим. Сэхён всерьёз задумывается о том, чтобы переехать в Сеул и пойти в колледж. И в момент, когда Сэхён заплывает так далеко, что больше не может без этого моря жить, наступает отлив. Он больше не приходит. Не шепчут прибоем по песку его шаги, не рокочет мягко, как волны, его низкий голос. Не блестят звёздами на мятном небе его глаза. Не касаются прохладно-шелковой пеной его губы и руки. Сэхён чувствует себя выброшенной на берег рыбой или тем самым моряком из своих снов, которого русалка утягивает на глубину. Только Сэхён саму на эту глубину тянет. Она убеждена, что утонет, но всё равно не спешит всплывать.

***

Кан Сэхён умеет ждать: зиму сменяет весна, летом её отвлекают туристы, к осени неожиданно засыпает заказами. Но любому терпению рано или поздно приходит конец. Она чётко помнит день – 16 декабря – когда ожидание становится просто невыносимым. Собрав всю свою волю в кулак, Кан Сэхён надевает любимые джинсы и едет в Сеул. Чего она добивается? Что хочет там найти? Она ведь не знает его адреса. Даже имени настоящего не знает. Но того, как выжить с критической нехваткой мятного неба и мягких губ, не знает тоже. Город оглушает Сэхён, привыкшую к мерным звукам марины, ослепляет сотнями вывесок и неоновых ламп, сбивает с ног огромными людскими потоками. Сэхён не считает себя отшельницей, но в огромном, кишащем жизнью Сеуле всё равно чувствует себя чужой. Не пройдя и десяти кварталов, она уже собирается позорно бежать в объятия родного и тихого острова, как вдруг намертво прирастает к асфальту. Весь её небольшой мирок, словно попавший в шторм плот, со скрежетом переворачивается внутри. С огромного экрана на стене торгового центра на неё смотрит Август. Улыбается широко, танцует и поёт очень, очень красивую песню. Дальше показывают какой-то стадион, забитый людьми, слышны крики девушек, восторг толпы ощущается даже через экран. Рядом с Августом танцуют, видимо, его друзья. Ведущий новостей называет его другим именем. Шуга, Мин Юнги. Кан Сэхён не смотрит новости и, по сути, живёт в среде, близкой к информационному вакууму, но прямо сейчас до асфиксии жалеет, что не удосужилась открыть вкладку и посмотреть, чем и кем сейчас живет кей-поп. Горечь осознания заставляет облокотиться ослабшей спиной прямо на стекло магазина. Её Август – совсем не её, понимает Сэхён. Он известный артист, которому принадлежат миллионы сердец, и его единственное сердце принадлежит только им. Им, а не странной девушке с пляжа, которую так удобно смутить или вжать в постель той ночью, когда устаешь быть для миллионов улыбчивым кумиром-сердцем. Сэхён чувствует, как дрожат её губы, будто сквозь вату слышит, как в новостях продолжают рассказ о группе Bangtan Boys, всего за 3 года сумевшей покорить едва ли не весь мир. Сэхён понимает только одно: когда её Августу было плохо, она была рядом, а когда ему стало вдруг очень хорошо, она стала ему не нужна. Не контролируя своё тело, девушка протягивает к экрану руку в бессмысленной попытке взять с него частичку того, по кому так тоскует её сердце. Кан Сэхён всегда протягивает руку навстречу морю, но её личное море навсегда останется недостижимым. Сэхён не помнит, как добирается до дома, как хватает краски и мольберт, два часа сидит на побережье с дрожащей и зависшей над холстом рукой, не в силах вывести ни одной линии. Как приходит домой, в припадке странной ярости рвёт рисунки, срывает со стен картины, бьёт стекла на фоторамках. Море внутри неё впервые так сильно бушует, сметая все на своём пути. Море на пляже Ханагэ тоже бушует, когда она на негнущихся ногах в одном свитере, спавшем с худых плеч, бредёт ему навстречу. Его ледяные волны лижут песок почти плотоядно, призывно. Иди, иди к нам, Кан Сэхён, и мы дадим тебе покой. Море успокаивает её медленно: сначала обдаёт холодом ступни, потом – щиколотки, голени и колени. Солёные брызги летят в лицо, и над головой – как иронично! – кричат чайки. Находясь на грани безумия и покоя, Сэхён, наконец, понимает: Иногда чайки кричат, потому что им просто плохо. И в момент, когда этот крик достигает самого удалённого уголка её сердца, когда море распахивает перед ней свои успокаивающие вечностью объятия, Кан Сэхён вдруг... чувствует тепло. Её уже обнимают. И эти руки она узнает из тысячи. Холод моря неожиданно резко отступает, перед глазами вместо тёмно-зелёных волн падает небо. Сэхён запоздало понимает, что её несут – уносят от моря, от её единственного спасения. − Дура. Знакомое, раздражённое, отдающее болью и не менее больной надеждой. Она что, уже утонула и бредит?.. Но ветер по-прежнему холодит голую кожу плеч, которую сразу же обжигает горячее дыхание. Безвольную Сэхён сажают на рыхлый и влажный песок, тут же набрасывают на неё тёплую куртку и надевают капюшон. Затем хватают за подбородок и шепчут с сердцем: − Дура, дура, дура!.. Какая же ты дура, Кан Сэхён!.. Глаза-звёзды напротив становятся ещё темнее. А потом её обнимают так, что всколыхнувшееся в этих объятиях море девятым валом сносит все сомнения и печали. Её обнимают, как что-то драгоценное, целуют, как что-то невероятно нужное, согревают, как что-то хрупкое и несправедливо обветренное. Согреваясь в этих объятиях Кан Сэхён чувствует, как по щекам ползут предательские мокрые дорожки, кладёт подбородок на сильное плечо и, замирая, неожиданно понимает: Иногда чайки кричат, потому что они просто счастливы. И для одинокой чайки Кан Сэхён известный на весь мир рэпер Мин Юнги навсегда останется Августом. Её тёплым морем.