with a taste of rot

With a hint of strawberry syrup.

      Предательство родного человека всегда бьёт тебя по ногам, заставляя падать в грязь на глазах у всех. Ты чувствуешь боль, унижение; твоя гордость растоптана, а те крохи самоуважения разлетаются, словно пыль. Но хуже всего осознание того, что тебя нагло водят за нос; что тебе шепчут на ухо то, как сильно любят; что с тобой спят в одной постели и мечтают о будущем. А потом вскрывается факт измены, причём от совершенно левого человека, и хрупкий карточный домик из грёз рассыпается. Ты стоишь на коленях, сгорая от боли в груди и молишь о пощаде. Но её не будет. Ты так и продолжишь унизительно стирать коленки в кровь и чувствовать на языке едкую гниль лжи.       После того как для Евы раскрылась вся правда относительно Шейна, именно это она и чувствовала. Она одновременно проклинала и благодарила Рика за то, что он был слишком честен и не мог долго скрывать от неё что-либо. Ева Граймс была мертва внутри, и безразлично холодна снаружи. Она постоянно сжимала ладони в кулаки, позволяя отросшим ногтям впиваться в нежную кожу каждый раз, когда видела проклятую Лори с полным животом. Скрипела зубами, когда словно со стороны видела её полные сожаления взгляды, бросаемые ей в спину. Ева страдала и это видел каждый, вот только упоминать в слух никто не решался.       А Ева в это время тихонько закидывалась ударной дозой просроченного успокоительного из заплесневелой аптеки, встретившейся по пути, и маленькой круглой таблеточкой ламотриджина. Правда со временем это её «пристрастие» седативными стало давать о себе знать — у неё ухудшилась координация движений, мозг начал работать раза в полтора слабее. Она прекрасно видела эти отрицательные изменения в себе, но упрямо отмалчивалась на все вопросы. Даже откровенные угрозы со стороны Диксона не могли её растормошить.

            Гниль продолжала раздражать вкусовые рецепторы, никак не исчезая с её языка.

      В один момент просто-напросто случился передоз седативными, переполошивший всех в лагере. На какое-то время, Рик даже отстранил её от прямого воздействия на безопасность и материальное благосостояние группы, заставив отсиживаться в кругу детей — Карла и Бет — и раздражающих персон, вроде беременной Лори и отчего-то ставшей самоуверенной Кэрол. Против последней она, в целом, ничего не имела, но её депрессивно-агрессивное состояние не располагало к каким-либо дружелюбным действиям. Она ненавидела всё это и хотела спалить весь мир, перекинуть огонь в сердце на кого-нибудь другого… Но та человеческая часть в ней, что не удалось усыпить, настойчиво взывала к ней и говорила о том, как это эгоистично и неправильно с её стороны. Сказать честно, плевать она хотела на это, но в глубине сознания знала, что эта апатия кончится, а боль утихнет, и тогда плевать ей точно не будет.       Поэтому Ева продолжала терпеть сквозь плотно сжатые зубы и жмуриться до черных точек от очередной особо сильной вспышки боли в груди.       А потом как-то времени на то, чтобы жалеть себя, не было. Ходячие, ходячие, группа заключённых, ходячие, конфликт, ходячие, смерть Лори и рождение ребенка с глазами Шейна, ходячие, ходячие, Губернатор… Водоворот событий накрыл её с головой, она тонула в нём, но почему-то даже не пыталась выбраться из него. Захлёбывалась водой, смиренно ожидая конца. Искры в глазах, за которые её когда-то полюбила Кэтрин, и которые так всегда будоражили сознание Шейна, неизбежно потухли — голубые глаза стали ледяными.       Ева продолжала существовать жить и по возможности дышать полной грудь, хоть и камень, тяжкой ношей осевший на сердце, с трудом позволял это делать. Продолжала встречать рассветы на вышке, и провожать закаты убивая мертвецов у забора. Продолжала хранить стоическое молчание, начиная говорить лишь при острой необходимости.       Но внезапно плеч коснулись обжигающие, как давно забытый виски, карие глаза; макушку тронуло фантомное тёплое дыхание; золотистые локоны рассыпались по её, Евы, груди и животу. Лишь одно слово, лишь одно имя, словно клубничный сироп, застывшее на губах и мягко перекатывающееся на языке. Изгоняющее привкус гнили. Фелиция.

Первый раз, когда Ева призналась себе, что Фелиция может быть полезной и неплохой девчонкой.

      Была лишь одна единственная, остро впившаяся в память о том дне деталь, которая и помогла Еве на секунду задуматься о том, что Фел не просто язвительная обуза, а вполне достойный член их своеобразной семейки. Деталь, которая спасла ей, Еве, жизнь. И за которую она готова до конца жизни отдавать Фелиции дополнительный глоток воды.       Помимо ужасной боли и тянущего чувства отчаянья Ева не помнит больше ничего. Лишь темноту, давящую на глаза и пугающий холод металлического пола проклятого контейнера в Терминусе. Их разделили — Карла и Рика, будто какой-то скот, загнали вместе с Мишонн и Дэрилом, судя по всему, к другим людям, а её заперли в самом отдалённом контейнере, чтобы не было слышно криков. Её криков, от которых саднило сорванное горло. Тело болело от нескончаемых ударов, но она ничего не могла с этим поделать. Она беззащитна и до тошноты жалкая.        — Так мясо будет гораздо нежнее, — ублюдок хохотал, пока носок его армейского ботинка с силой встречался то с её спиной, то с её рёбрами. Кровь противными сгустками скапливалась у нее во рту, отчего из-за очередного удара она непроизвольно проглатывала её. Это было настолько мерзко ощущать, что потрошение мертвецов или осознание того, что твой парень трахает твою же невестку и рядом не стоит. Ева тихо хрипела, в попытках сделать хоть один маленький вдох, но, кажется, парочка сломанных рёбер ей этого сделать не позволяют. Всё её тело ломит, каждое, даже малейшее прикосновение приносит ужасающую боль. Но что и вправду удивило Еву, так это то, что этот Алекс принципиально не трогал лицо.        — Надо было просто ёбнуть парочку мерзких парней, чтобы сейчас валяться на грязном холодном полу, пачкая в своей же крови лицо. – Ева истерически смеётся про себя, стараясь никак не подавать признаков жизни внешне, в глупой надежде, что мучитель уйдёт и оставит её в покое. Впрочем, так оно и происходит; Алекс, заметив, что жертва впала в некую прострацию, потерял интерес к происходящему, после чего насвистывая какую-то мелодию, удалился из контейнера, оставляя её один на один со своими мыслями. Лёгкие с трудом раскрываются, когда она делает новый вдох; её накрывает приступ кашля от пыли витающей в воздухе.       Еве так больно и плохо, что непроизвольно она задумывается о худших вариантах развития событий.       Сильные мозолистые руки больно хватают её за волосы, наматывают тёмные локоны на кулак и волокут за собой. Она слабо хрипит от боли, но даже не пытается отбиваться — сил просто-напросто нет. Всё что остаётся Еве, это как можно быстрее ползти за проклятым ублюдком, чтобы избавиться хотя-бы от той малой части боли, что она сейчас испытывает. Мерзкий хохот Алекса бьёт по ушам, когда он толкает её на холодный каменный пол; она едва слышно охает, когда грудную клетку пронзает острая боль от далеко не мягкого приземления. В глазах темнеет, отчего Ева становится совсем беспомощным слепым котёнком. Её это бесит, раздражает, но поделать со своим положением она ничего не может.       Немного приходит в себя она лишь когда на пол, рядом с ней, падает ещё одно тело. Сквозь мутную пелену ей удаётся заметить золотые локоны и горящие праведным гневом глаза.        — Вот так везуха… Эта странная девчонка… — с губ Евы не срывается ни единого звука, но глаза… Для Фелиции они говорят больше слов. В них отчаянье и мольба о помощи. В них боль и смирение с происходящим. Когда холодное лезвие касается её, Евы, щёк и медленно бредёт к острым ключицам, Фелиция понимает, что такое настоящая ярость.       Она не знает откуда в ней чувства и чем они вызваны, но их никуда не деть.       Последнее, что Ева помнит из того, прежде чем потеряла сознание, это мужские крики полные боли и женские злобные смешки.

      Привкус гнили всё ещё мучает Еву, никак не давая ей забыть о лжи и предательстве.

Второй раз, когда Ева протягивает руку навстречу.

      Ева изо всех сил старается не смотреть на своё отражение в зеркале, в воде… Да где угодно! Потому что оно ужасно. На правой скуле во всю зреет огромный синяк, постоянно переливающийся — то перламутровый-синий, то ярко-жёлтый, но в независимости от цвета, всё равно притягивающий взгляды других. Нижняя губа напоминает одно сплошное месиво, с так и не заживающими ранками. Забавно, тот каннибал почти не трогал её лицо, зато она сама себе умудрилась наставить такие синяки, которые ещё очень скоро не сойдут с бледной кожи. Отбитые внутренние органы до сих пор доставляли дискомфорт, из-за чего кто-то да обязательно помогал ей идти. Ева фыркала, посылала к чёртовой матери, но с неизбежностью принимала помощь, потому что идти самостоятельно и вправду не могла. Отвращение к самой себе достигало своего пика.       Она чувствовала жалостливые взгляды других на себе, поэтому старалась скрываться в тени и ни с кем не контактировать, чтобы случайно не сорваться. И что-то внутри подсказывало, что обычной словесной перепалкой тут не обойдётся; пусть Ева сейчас и не в самой лучшей своей форме, но… Определённые неприятности она сможет принести. А потом вместо того чтобы жалеть, на неё будут смотреть волком и в срочном порядке искать транквилизаторы, чтобы успокоить сорвавшуюся психичку. М-да, вот так весело тогда будет. Особенно ей, да. Ева старалась приносить группе хоть какую-то пользу, абсолютно игнорируя все причитания Боба на счёт того, что ей надо лежать, а не ползать носиться по округе в поисках того, чем можно было бы заняться. Но бедный доктор Стуки был послан далеко и надолго — для неё было буквально жизненно необходимо сделать хоть что-то, чтобы не казаться обузой.       Однако существовать как безликая тень ей удавалось не всегда. Эта проклятая Фелиция находила её в таких местах, о которых бы даже Рик, родной брат, с которым Ева прожила почти всю свою жизнь, никогда бы не нашёл. Она и её дружелюбие бесили нифига подобного даже сильнее собственной беспомощности и один Бог на пару с Диксоном знают, как Граймс сдерживается от желания свернуть девочке шею. И самым ужасным был тот факт, что от этой проклятой Фелиции-мать-её-Эванс было не спрятаться! Сидишь в отдалённом углу церкви, прикрывшись сдвинутыми скамьями, чтобы никто не видел и не трогал? Карие глаза тут как тут, прожигают в избитом теле и пустой голове дыры. Уходишь в лес, чтобы проветрить голову? Девчонка неумело старается замаскировать свои шаги, следуя за Евой.        — Чего ты от меня хочешь? — хрипло, с непривычки, спрашивает Ева, уловил едва слышные шаги Фелиции. Она слышит, как девчонка тихо чертыхается, но подходит к ней уже не таясь; присаживается рядом и с интересом рассматривает всё ещё не сошедший со скулы синяк. Боковым зрением, Ева улавливает странные движения со стороны девушки и инстинктивно перехватывает её руку, крепко сжимая запястье. На тонких пальцах в свете керосиновой лампы что-то блестит и Ева напрягает зрение, стараясь понять, что это.       Фелиция же почти незаметно дёргается и позволяет своему дыханию сбиться с ритма. Сейчас перед ней не та избитая девушка, что молила о помощи, а дикая волчица, что не хочет подпускать к себе. В ледяных глазах горит неизведанный огонь, а лицо высечено будто из мрамора — ни одна эмоция не видна за маской отстранённости.        — Это «троксевазин». — с абсолютной невозмутимостью поясняет девушка и старается не ёжиться от острого насмешливого взгляда Граймс. — Мазь, конечно, уже почти на последнем издыхании… Но вдруг да поможет?        — Зачем ты меня преследуешь? — игнорируя слова Фелиции, настойчиво спрашивает Ева, для эффективности чуть сильнее положенного сжимая пальцы на запястье. Девчонка поджимает губы, но не вырывается и Еве начинает казаться, будто она — дикое животное, а Фелиция — дрессировщик. От подобной аналогии выворачивает; она отталкивает ладонь Фел и поворачивается обратно к лесу. На улице уже прохладно, тонкая кофта не спасает. На крыльце кроме них никого нет, а двери в церковь плотно закрыты. — Проваливай.        — Позволь…        — Свали, Фелиция Эванс. — с раздражением растягивая гласные прерывает её Ева, хотя в глубине души злится на саму себя. Девчонка ведь от чистого сердца хотела её помочь, а она как всегда! Но Граймс жёстко затыкает не вовремя проснувшуюся совесть и лишь чуть дрожащие руки выдают её, Евы, состояние.       Истина проста — Ева не хочет чтобы она уходила. И злится из-за этой правды.        — Да знаешь что?! — вскрикивает девчонка и импульсивно подскакивает на ноги. Сбегает по ступенькам вниз, чтобы быть хоть немного с Евой на одном уровне; чтобы иметь возможность заглянуть в безразличные глаза. Она в заинтересованном жесте приподнимает бровь, но губы кривятся так, будто лицезрение для неё Эванс — это величайшая мука. — Не удивительно, что кроме племянника к тебе никто не подходит. Ты такая грубая и жестокая, что с тобой просто невозможно разговаривать! Ты отталкиваешь от себя людей, пресекаешь их попытки помочь! Боже, да даже Рик, твой родной брат, бросил всякую надежду на то, что хоть когда-нибудь ты перестанешь строить из себя грёбаную Эльзу и поблагодаришь, наконец-то, людей!        — Тебе какая печаль? А? — буквально рычит Ева, тоже поднимаясь на ноги; она приближается к Фел, останавливаясь на расстоянии нескольких сантиметров. — У тебя что, от жопы отлегнёт, если я буду вести себя так, как тебе надо?!        — Это надо не мне, а тебе в первую очередь!        — Тебя это не должно волновать, глупая девка!       Тяжёлое дыхание Евы опаляет губы Фелиции, пока она сама, словно застигнутый врасплох суслик, боится совершить лишнее движение, которое могло бы лишь больше разозлить дракона. Сказать честно, она не ожидала, что её попытка помочь выльется вот в это вот… Ева приходит в себя лишь тогда, когда расстояние между ними отчего-то начинает сокращаться и кончики их носов почти соприкасаются друг с другом; Ева резко отстраняется, делая два шага назад и продолжает с полными раздражения и злобы глазами смотреть на это… Это светловолосое недоразумение.       Глаза Фел бегают из стороны в сторону, на губах всё ещё чудится тёплое дыхание Граймс и от осознания этого факта у неё кружится голова, да коленки подкашиваются. Робко взглянув на Еву, из-под опущенных ресниц, Фелиция сразу замечает, что её выражение лица не изменилось — оно было всё такое же недовольное, как и в самом начале их ругани если это вообще можно назвать руганью. В груди что-то обрывается от безразличия девушки; уголки губ Эванс опускаются, а глаза перестают быть весёлыми.       Она делает несколько шагов вперёд, обходит неподвижно стоящую Еву, сдерживая себя от желания прикоснуться к сжатой в кулак ладони, и в удивлении останавливается, когда крепкая рука хватает её за локоть и разворачивает к себе. В ночи, освещаемая лишь наполовину скрытой облаками луной, Ева казалась Фел какой-то неземной.        — Мазь.        — Что?.. — севшим голосом спрашивает она, чувствуя, как кожа на сгибе её локтя, где сейчас лежит ладонь Евы, буквально горит.        — Мазь. — закатывая глаза, повторяет Ева и тянется другой рукой к карману джинс Фел. Ловкими пальцами быстро достаёт выцветший тюбик, цифры на котором гласят, что срок годности и вправду вот-вот подойдёт к концу; сжимает тюбик в ладони и отпускает локоть Фелиции искренне надеясь, что на ней не остались синяки от её пальцев. — Спасибо.

                                                                                          Привкус гнили всё ещё втёрт в её язык, но сладкий клубничный сироп медленно растекается по нёбу, отчего Еве хочется блевать из-за диссонанса вкусов.

Третий раз, когда Ева начинает ревновать.

      Над её, Евы, лицом, полным неоправданного гнева и потаённой обиды, Дэрил смеётся уже не первую неделю. Если сказать честно, то из некого подобия уважения к девушке, он ещё старательно сдерживал себя первые пару дней, пытаясь стоически игнорировать и по-звериному оскаленные зубы и выражение лица, полное жажды крови, но вот незадача — в конечном итоге не смог и дальше себя удерживать. Это было просто напросто невозможно! Граймс ведь и сама столько месяцев делала неоднозначные намёки и язвительно шутила об их с Кэрол взаимоотношениях, так от чего же ему не отомстить немного? Плохого ничего он не задумывал, лишь собирался подшутить пару раз над кислым лицом внезапно взревновавшей Евы, да сделать пару намёков Фелиции, чтобы та проявила настойчивость в отношении этой ледышки. Кто же его будет обвинять в том, что он желает лишь лучшего для своей, возможно, единственной подруги?       Вот только самой Еве планы Дэрила — родившиеся из лучших побуждений, конечно же — словно мелкая косточка вставшая поперёк горла, отказывающаяся хоть как-то продолжать движение — обратно или вперед. Она нарочно громко скрипит зубами, от тщательно инициируемой досады; угрожает Диксону жестокой расправой где-то в кустиках в самый разгар ночи посреди леса, когда они будут совершать очередной осмотр территории близ импровизированного лагеря; когда-никогда даже угрожает покусать его, хоть и она, и Дэрил прекрасно знают, что это вряд-ли произойдёт — побрезгует грязной кожей, давненько уже не видавшей хоть какой-то воды. Но как факт, ничто из перечисленного Ева так и не сделала, всё продолжая позволять мужчине из раза в раз потешаться над ней и её нелепой ревностью. А ведь если взглянуть правде в глаза, то Еве ведь ни черта не смешно. Её слишком сильно пугают те чувства, которые она испытывает при виде малышки-Эванс, пугает, как ускоряет своё биение сердце, легонько стуча по ребрам; пугает то, что пальцы начинают едва уловимо дрожать и что голос невольно садится на полтона, пока она сама становится больно мягкой. Растекается, подобно желе и совершенно не хочет собирать себя в кучу.       Фелиция Эванс, сама конечно того не подозревая, сумела подобрать ключик к её, Евы, сердцу и постепенно берёт контроль над Граймс в свои руки, и кто бы только знал, как последней это не нравится. Ведь по новым понятиям, уже успевшим глубоко укорениться в её бедной голове, если кто-то имеет над ней, Евой, власть, то это значит, что она где-то просчиталась. Провалилась в своём одном-единственном обещании — никогда больше ни к кому не привязываться, и не давать другим людям привязываться к себе. Конечно, последняя часть обещания не имела достаточной силой, поскольку первая его часть стояла для Евы в приоритете, но тут уже дело случая. Исходя из всего этого, возникает вопрос, какого черта она ведёт себя так, словно вернулась во времена себя-школьницы, причём ещё и жутко отупевшей. Почему она вообще злится на Фелицию за то, что она практически игнорирует её, Еву, и почти что всю себя посвящает этому рыжему громиле?        — Дэрил, твою ебаную мать, Диксон, если ты не прекратишь так противно усмехаться и смотреть на меня, то клянусь своей заначкой, я на пару минут воображу себя Мэрлом и начну выбивать тебе зубы. — практически шипит Ева, сжимая в ладони хрупкий прутик. Её глаза метают ледяные молнии в сторону миленько воркующих Фелиции и Абрахама, а дыхание от гнева заметно учащается. Это оказывается просто невыносимо, сидеть под тенью дерева в компании через чур активного охотника и сгорать от желания подойти к этой светловолосой катастрофе, дёрнуть на себя за хрупкое запястье и прижаться к юному девичьему телу так близко, насколько им позволит их физиология.       Красочные картинки того, насколько она может быть близка к телу Фелиции, бурно и жарко находят отклик внизу живота; щёки начинают едва-ли не пылать от греховных, низменных фантазий и сколько бы она не старалась, из головы те уходить не желали, доводя Еву почти что до сумасшествия. Она не хотела признаваться в очевидном ни себе, ни тем более кому либо. Фелиция Эванс была ей не безразлична и странное игнорирование её после возвращения с миссии «покорение Вашингтона» достаточно сильно било не столько по самолюбию, сколько куда-то в район солнечного сплетения. Ева прикрывает глава и стараясь не делать резких, подозрительных движений глубоко вздыхает, стараясь привести себя в порядок. Судя по усмешке Диксона, у неё нихера не вышло.        — Я серьёзно, ещё хоть одна шутка и я реально превращусь в твоего брата и постараюсь выбить тебе как можно больше зубов. — с напускным равнодушием старается уверить его она, но вот дрожащий от возбуждения и негодования голос явно всё рушит. — Мне не нужно, чтобы об это маленьком недоразумении хоть кто-нибудь знал…        — Брось, тот факт что только я шучу о твоих чувствах к этой девчонке, совсем не означает, что о них знаю только я. — с явным намёком в голосе произносит Дэрил, и чувствуя, что его вот-вот закапают прям на том же самом месте, на котором он сейчас сидит, небрежно кивает в сторону воркующей парочки. Ева заинтересованно приподнимает бровь, практически не злясь на мужчину за его слова, и неспешно поворачивается к ним, сталкиваясь с пронзительными голубыми глазами, окруженных сеточками морщин. Абрахам как-то странно по-отцовски улыбается ей и толкает без умолку трещащую Фелицию в плечо. Девчонка прерывается на полу слове, недовольно и с обидой глядит на рыжего друга и только собирается начать возмущаться, как мужчина склоняется по-ближе к девичьему нежному ушку — Ева едва не подрывается с места, дабы узнать, что же Абрахам такого сказал Эванс, что её глаза медленно округляются.       Подвох Ева чувствует, когда девчонка отчего-то смущенно улыбается и начинает лихорадочно перебирать свои пальцы; даже отсюда она видит, как начинают счастливо блестеть глаза Фелиции. Тотальный пиздец наступает, когда она резко перехватывает её, Евы, взгляд и начинает пытливо смотреть. В последний раз чем-то похожий на этот взгляд она видела у Губернатора, когда попала к нему в плен несколько месяцев назад, отличие было лишь в том, что у Эванс он был тёплый и с капелькой игривости. А вот у Филиппа холодный и расчётливый, с отчётливо плескающимся на дне безумием. Глаза Губернатора вызывали страх, пока тёмные очи девушки заставляли тугой узел внизу животу с силой давить на пах, буквально придавливая к земле.       Не выдерживая сексуального напряжения, возникшего между ними, Ева торопливо встаёт с земли и спешит скрыться где-то в лесу. Нижнее бельё, судя по ощущениям, явно теперь сырое; соски резко затвердели и не стесняясь выглядывают сквозь майку и рубашку. В горле страшно пересохло, а никуда не собирающееся уходить возбуждение дурманит голову.       Всё, что сохранилось в голове Евы из дальнейших событий, это лишь мягкость девичьего тела, бархат её кожи и сладость розовых губ. О да, как оказалось, сминать их в немного грубом поцелуе, показывая своё доминантное положение, гораздо приятнее в реальности, чем опасливо и отчаянно фантазировать.

Гниль, что уже успела стать практически родной, шипит и пенится,

когда на язык падают капли клубничного сиропа, постепенно заполняя рот Евы своей сладостью.

Впервые за всё это время, она чувствует что-то помимо этой проклятой плесени.

Наконец-то она начинает по-немногу оживать.

Четвёртый раз, когда для Евы она становится «Фелли».

      Полное непонимание всего происходящего и отрицание своих чувств — единственные слова, которые сейчас могут полностью описать состояние Евы. Для неё доходит словно через толщу воды, возникает ощущение, будто она сидит где-то под куполом и никак не может понять, чего от неё хотят эти люди, отчаянно бьющие руками по стеклу. Их губы движутся, складываются целые слова, предложения, но она в упор не может их расслышать. Все мысли сейчас занимает только Фелиция-чтоб-её-чёрт-подрал-Эванс. Проклятая девчонка, которая целовала её так робко и нежно, и прижималась так близко, будто желая слиться телами, не желает покидать её голову. Ева вообще не понимает, нахрена она тогда поперлась за ней, променяв приятную компанию рыжего на безмолвную её, Еву. Но больше всего, она винит себя. Винит за тот поцелуй, за те слова, что были выдохнуты ею куда-то в ключицы Фел. Она не должна была говорить всего этого. Это было не правильно.       Ева цеплялась за свою кожу отросшими ногтями, оставляла царапины до первых капель крови. Ей хотелось наказать себя, сделать так, чтобы больше ни одно глупое слово не вылетело из ее рта, но Ева понимала, что бессильна в этом вопросе. Оставалось лишь отрезать язык, дабы не доставлять себе более проблем, но это всё-равно бы не помогло. Чувствуя себя до невероятного жалко после всего произошедшего, — О Бет, её милая Бет! — после всех потерь, — О Тайриз, как же без тебя было тяжело! — после моментов полного отчаяния и ощущения неминуемого конца — О Боб, верный храбрый друг! — Ева хотела просто провалиться в глубокий сон.       Уснуть, проспать несколько десятков лет и проснуться в старом мире, где она бы лежала на своей кровати, в надежных мужских объятиях.       ей так до одури хотелось вновь ощутить на себе всю ту палитру эмоций, которые вызывал в ней Шейн всего парой прикосновений…       Она невесело хмыкает, проворачивает вентиль до конца и едва не выпрыгивает из кабинки, когда на кожу словно льётся кипяток. Очевидно, она слишком привыкла к исключительно холодной воде. Ева мотает головой и вспенивает шампунь (!) в ладонях, нерешительно втирая его в корни волос, стараясь избавиться от несколько недельной грязи и жира.       Пена давно смылась с волос, что после, по-меньшей мере, пяти раз стали выглядеть гораздо лучше, но Ева продолжает стоять под обжигающими струями. Было бы неплохо сделать напор чуть меньше, да хотя-бы немного холоднее, но она ничего не делает.       Плеч касаются нежные ладони, кончики пальцев которой заставляют Еву вздрогнуть — настолько ледяными они ощущались. Она тяжело вздыхает, совсем не таясь, закатывает глаза и едва удерживает себя от порыва скинуть руки с себя и выставить девчонку в коридор прямо так — голую, немного мокрую и с наверняка растерянными карими глазами, больше смахивающими на оленьи. Она уже видит эту картинку за сомкнутыми веками и почти принимает решение именно так и поступить, разве что накинуть на молочные плечи махровое полотенце, что Ева брала для себя, но пальцы Фел пробегаются по её позвоночнику вниз, до копчика, обводят бедра и смыкаются на плоском животе. Эванс носом утыкается ей в затылок и доверчиво жмется.       У Евы сердце замирает от проснувшейся нежности по отношению к Фелиции. Возникает желание развернуться и поцеловать — медленно, без лишней пошлости. Просто коснуться кожей кожи и подарить пару мгновений призрачной ласки.        — Ты меня избегаешь… — она замирает от по искренне расстроенного и непонимающего тона и с недовольством замечает, что голос у Фел дрожит так, будто та отчитывается перед матерью за разбитую вазу, к которой не имела никакого отношения. Только Ева открывает рот чтобы ответить, возразить, девчонка вновь её перебивает, вызывая на губах Граймс слабую усмешку. — Я знаю, что избегаешь. Это почти все в лагере заметили. Только я не понимаю — почему? Что я сделала не так?        — Оказалась не в том месте и не в то время, — думает Ева, но ничего не отвечает в слух. Она в смятении, это ведь идеальный шанс, чтобы наконец-то избавиться от надоедливой мошки и вернуться к первоначальному плану. С другой же стороны, сердце стучало слишком сильно, стоило только представить свою жизнь без Фелиции.        — Я не знаю что ответить тебе на это. Точнее знаю, но один из вариантов будет полным враньем, пока второй может обидеть и возможно, даже сделать больно.       Она спиной чувствует, как Фел напрягается позади и начинает потихоньку ненавидеть себя. Не смотря даже на практически полную уверенность в том, что ей никто нахер не нужен, а в особенности Фелиция Эванс, Еве всё равно было тяжело наблюдать за страданиями дорогих людей.       А если причиной и вовсе была она, то все было еще хуже.        — Фел… Просто, пожалуйста, пойми. Всё не так просто, как кажется на первый взгляд.        — Когда ты целовала меня тогда, в лесу, все тоже было не просто? — ехидно отзывается она и опускает руки, отчего у Евы по коже пробегают мурашки. Ей сразу становится холодно без этих нежных, ненавязчивых объятий — хочется вернуть девичьи ладони обратно, туда, как ей казалось, им самое место. Но Ева сдерживается и вместо этого, разворачивается к Эванс лицом и смотрит глубоко в тёмные омуты. Граймс и сама не знает, что она пытается в них разглядеть, какие ответы на свои вопросы пытается прочесть. Она ведь уже все решила, разве нет? Тогда почему сейчас сомневается в правильности своего выбора?        — Это было не совсем правильно с моей стороны.        — И что же в этом было такого неправильного, а? — её голос дрожит от едва сдерживаемых слез обиды и клокочущей в сердце ярости. Ева не может оторвать взгляд от приоткрытых губ, отчаянно хватающих горячий воздух и тяжело вздымающейся груди. — Неправильно было то, что ты перестала строить из себя снежную королеву и наконец дала волю себе и своим чувствам? Или неправильно было то, что ты целовалась тогда со мной?       Ева раздражённо фыркает на её слова, но отрицать не спешит. Она не знает, что именно нужно сказать Фелиции, что бы она поняла, что именно она имела в виду. Таких слов, казалось, не существует.        — Прекрати.        — Прекратить «что», черт тебя подери?!       Она впервые видит Фел такой — не сдерживающей свою ярость, кричащую и в слезах. Те уже не таясь, катятся по белой коже щёк, сливаясь с горячими каплями воды. Но Ева все равно видит, как солёные дорожки остаются и мучают её глупым желанием стереть их языком. Это сводит с ума. Ева старается сохранить трезвость ума, старается не подавать виду, что ей не все равно на её слова, но попытка с треском проваливается, когда нежные губы Фелиции оказываются в плену её, Евы, зубов. Непреднамеренно причиняя своими действиями боль, она тут же старается загладить свою вину, мягко лаская их языком.               — Я люблю тебя… — сердце Евы с огромной скоростью летит вниз. Это не те слова, которые она ожидала услышать и не те слова, на которые может равноценно ответить. Не те слова, которые она может принять. Граймс замолкает, продолжая поглаживать девушку по спине и старается не обращать внимания на воцарившее между ними напряжение. Ей нужно немного подумать. Понять, что делать дальше. Фелиция дрожит в её руках, отчаянно цепляется за плечи остриженными ногтями и всё ждет заветных слов взаимности. Но не дожидается их.

      Гниль, которая казалось, уже успела исчезнуть из её, Евы, жизни, вновь оповещает о своем присутствии. Всё что ей остается, это вспоминать сладкий вкус клубничного сиропа.

Пятый раз, когда в душе начинает цвести сирень и наступает весна.

      Ева никогда не любила просыпаться с первыми лучами солнца, но существование в жестокой реальности, в которой тебя в любой момент могут сожрать — причем не обязательно мертвецы — заставило её переломать свои хотелки да привычки и подрываться за долго до рассвета. Постепенно, она перешла ту грань паранойи, когда охотничий нож начинают держать не у головы, а в крепко сжатой ладони, из-за чего по утрам разжать руку было практически невозможно. По глазам брата Ева видела, что его пугает подобное поведение, но к её счастью предусмотрительно молчал — его не привлекла идея почувствовать в собственной глазнице этот самый нож. Ева была молчаливой большую часть времени, зверски глядела на всех из-под нахмуренных бровей и позволяла негативу клубиться вокруг неё. Она подпускала к себе лишь Дэрила, но и тот частенько посылался к чёртовой матери. Это, конечно же, не останавливало охотника и тот продолжал бесить Граймс своим существованием, слишком радостной (насколько это было возможно в отношении Диксона, конечно) рожей и слишком активной болтовней.       И к удивлению многих — Рика в первую очередь, потому что он уже почти окончательно поверил в то, что сестра для него потеряна — в последние пару месяцев Ева расслабилась. Расслабилась настолько, что позволила себе подремать ещё около получаса и не выказала своего несогласия Фел, что игралась сейчас с её волосами и заботливо укрывала собой от солнечных лучей. Ей было, откровенно говоря, все ещё непривычно делить с кем либо постель, просыпаться вместе и в принципе жить под одной крышей. Только вдвоём. Принадлежать друг другу и проводить все свободное время. Чувствовать под рукой тонкие изгибы тела, получать томительные поцелуи, бесконечно долго смотреть в чужие глаза и тонуть в них. Чувствовать нежность и любовь к кому-то ещё по мимо семьи.       Немного загрубевшие кончики девичьих пальцев прочертили линию вдоль её скулы, двинулись ко лбу, разгладили складочку и опустились на губы. Фелиция продолжала мягко поглаживать их, оттягивать нижнюю губу и мучиться от желания поцеловать.        — У меня выходной, вредительница. — Эванс вздрагивает от неожиданности; она настолько погрузилась в свои мысли о Еве, в ощущение её кожи под ладонью, что не заметила, как та проснулась и теперь прожигала тёплыми зелёными глазами.        — Прости, — совершенно не искренне произносит она, и тянется к Граймс за поцелуем. Ева не возражает, но и не делает ничего в ответ — просто наблюдает за расхрабрившейся девушкой.       Нежные губы касаются её. Немного робко, ещё с непривычки, сминает евины губы, едва уловимо касается языком, приоткрывая их. Проводит по сомкнутым зубам, ласкает десна. Постепенно начинает смелеть, касается ладонью лица, спускается на шею и продолжает движение до рёбер. Фел знает, как она чувствительна в этом месте, и поэтому нарочно водит кончиками пальцев по загоревшей коже. Хорошее питание, здоровый сон и постоянное солнце делали из мертвеца человека, и ей нравились такие изменения в Еве. Она будто ожила, стала более улыбчивой и разговорчивой, и Фелиция благодарила всех богов, что им на пути встретился Аарон. Но не знала, что причиной таких изменений стали не благоприятные условия для жизни, а она сама.        — Если хочешь, можем проваляться в постели хоть до следующего рассвета.        — Звучит вызывающе привлекательно. — срывается с губ Евы бархатным мурчанием и Фел чувствует, как по коже пробегают мурашки.        — Тогда давай сделаем это?       В ответ она пожимает плечами и тянет девчонку на себя, заставляя упасть сверху. Неожидавшая такого Эванс сначала вскрикивает, а потом смеётся, чувствуя себя в безопасности, находясь в родных, любимых руках. По её телу пробегают мурашки, когда Ева нарочно задевает шею носом, пока зарывается им в светлые, еще немного сыроватые после душа, волосы, чтобы полной грудью вдохнуть её запах. Судорожный вздох срывается с губ Фел; она чувствует, как распадается на миллионы осколков в объятиях Граймс. Немного прогибается в спине, когда чувствует едва осязаемые прикосновения губ около мочки уха; тихонько вскрикивает, когда горячий язык касается бешено бьющейся венки.       Фелиция целиком и полностью принадлежала Еве и ей не хотелось ничего менять в этом устоявшемся, полностью её устраивающем, раскладе.       Постепенно, всякие ласки сходят на нет — Ева просто смыкает руки в замок за спиной Фел, крепко прижимается к ней всем телом и расслабляется. На секунду ей, Фелиции, даже кажется, что Граймс вновь заснула и потому старается не шевелиться, чтобы не потревожить её хрупкое спокойствие, давшееся им слишком тяжело. Затекшие руки доставляли дискомфорт, но она все равно упрямо лежала и изо всех сил старалась контролировать свое тело. Ева не спала, лишь наслаждалась тяжестью чужого тела, ощущением гладкой кожи по пальцами и теплым дыханием обжигающим ключицы. Она чувствовала волны недовольства исходящие от Эванс и решив прекратить мучить девушку, расслабляет руки и позволяет ей соскользнуть с себя обратно на постель. Но не проходит и минуты, как её сгребают в объятия.       Ева усмехается, но не имеет ничего против — она вновь складывает руки за спиной Фел. Назойливый луч, светящий ей прямо в глаз, заставляет её раздраженно вздохнуть и приоткрыть веки, чтобы тут же столкнуться с карими омутами.        — Я люблю тебя, — Эванс говорит эти слова со всей искренностью, на какую только способна. Раскрывает сердце и душу вместе с этими словами.        Несколько секунд молчания заставляют сердце сначала остановиться, а потом пуститься вскачь. Фелиции уже не страшно и не обидно — она знает, что Ева еще не привыкла к такому и ей понадобится куда больше времени, чем несколько месяцев, чтобы наконец приучить её вновь принимать любовь и не чувствовать себя при этом обязанной.        — Ты моя жизнь, Фелли.       Этого оказывается достаточно обеим с лихвой. Для Фел это значит даже немного больше, чем другие три слова и десять букв. А для Евы, с этими словами, наступает весна и в душе начинает цвести сирень.

      Проходя тяжелый путь, полный боли, предательств и обид, Еву всегда сопровождала неизменная гниль, покоившаяся на её языке и хранившая вонь при каждом сказанном ею слове, причем не важно, каким оно было — добрым или плохим. Вся её речь пахла гнилью и ей казалось, что по другому не будет уже никогда.

      Всё изменилось с приходом в её жизнь Фелиции. Клубничный сироп медленно растекался по языку, впитывался в нёбо. В самом начале, её раздражала его приторность; после, что исчез привкус плесени, что стал таким родным и привычным. А потом всё встало на свои мечта и клубника отражалась во вновь выученной улыбке, в изменившейся речи.

      Ева никогда не забудет какого это — чувствовать гниль, жить с неё и быть ею. И она сделает всё, чтобы не возвращаться к этому этапу своей жизни. Она сделает всё, чтобы навечно сохранить привкус клубничного сиропа.