Touch

      Он всегда был неправильным. Искусственным, ненастоящим, созданным для определенной цели, призраком. Как машина, способная выполнить определенную задачу. Как игрушка, предназначенная для того, чтобы отвлечь играющих в богов, людей, от других, более низменных потребностей. Он должен был стать спасением хотя бы для одной единственной, которую он любил (он никогда не понимал, что значит это чувство, пока не потерял то, что он так усердно пытался спасти), но смог лишь превратиться в бездушного убийцу миллионов.       Он никогда не верил, что способен на что-то большее, чем то, на что его программировали великие умы, сошедшие с ума от горя, но ему и не нужно было верить в себя. Он просто делал то, что считал нужным. Просто требовал от себя то, что всю жизнь ему вдалбливали в голову. (Он не понимал, что это делается только для того, чтобы он не пытался думать самостоятельно.) Он был просто экспериментом. Неудавшимся. Провальным. Ненужным. Бесцельным.       Как и все его существование, смысл которого он искренне пытался постичь, но каждый раз, его попытки заканчивались рваными, колотыми ранами, иглами в его венах и укоризненными, ненавистными взглядами.       Ты не должен был думать. Ты должен был исполнять приказы.       Это было так просто и это почти не причиняло боли, по сравнению с зияющей дырой в его сердце, которую ничем невозможно было заполнить, потому, что смерть не умеет созидать ничего, кроме страдания и боли. Боли, которую он никогда не хотел бы чувствовать, но она парализовала его способность ощущать что-то иное.       Ненависть и жажда мести стали его спутниками на пути к победе. Это обвивало его руки и грудь, словно ядовитый плющ, отравляющий сознание, но он упивался этой оглушающей ледяной пустотой, потому, что он не хотел тепла. Тепло разогревало его мышцы и внутренности, заставляя чувствовать что-то иное, помимо хладнокровия. Это не нравилось ему. Расчетливый, холодный разум и черствое сердце были его лучшими друзьями. Монстрами, какими он создан был быть. Он погрузился в них полностью, растворяясь в волнах равнодушия и был бы счастлив тонуть в них вечно.       Они были всем, что он был, но никогда не мог остаться… ***       Он всегда казался всем вокруг лучом солнца. Ярким, зовущим за собой, радостным и притягательным. Его улыбка заставляла всех улыбаться в ответ, а его игривый взгляд обещал, что все будет хорошо. Как бы не было плохо, он был символом того, что новый день обязательно будет лучше прежнего.       Он ломал стереотипы, обгонял ветер и танцевал с дождем. Он был слегка (а может и нет) сумасшедшим в глазах обычных людей, но они с радостью принимали его жизнерадостный вид, в обмен на то, чтобы он спасал их жизни и дарил надежду.       Он никогда не рисковал никем, кроме себя. Он считал себя обузой, потому, что именно он был причиной того, что самые отъявленные злодеи обрушивались на его мир, чтобы бросить ему вызов. Он подставлял под удар всех, хотел он этого или нет и что бы он ни делал, это никогда не могло спасти всех. Это было невозможно. И это была полностью его вина. Недостаточно. Его было всегда недостаточно.        Он не думал, что пытаясь защитить себя в детстве, он превратит свою жизнь в бесконечную череду битв, каждая из которых отнимала частичку его сердца и превращала в камень.       Его улыбка стала его маской, за которой он прятал плодящиеся с катастрофической скоростью страхи. Он не мог показывать их, потому, что он не мог хотя бы на секунду поверить в то, что он может быть слабым. Герои не имеют право быть слабыми. ОН не имеет права быть слабым. Даже, если он не герой вовсе.       Титул, который он никогда не хотел носить, висел на его шее мертвым грузом, как цепь, как виселичная петля, готовая задушить его в любой момент, когда он оступится и потеряет контроль. Маска, созданная им самим совершенно случайно, стала его пристанищем. Его второй личностью, которую он ненавидел, но которая так ненавязчиво и незаметно пыталась поглотить его, несмотря на то, что он изо всех сил боролся с этим монстром.       Которым, может быть, он хотел бы быть, но никогда не стал бы. ***       Их встреча была случайной. Вспышкой в бесконечной череде их жизненных событий, крутившихся вокруг их призрачных надежд. Возможно, кто-то скажет, что это было неизбежно и даже они сами, когда-нибудь согласятся с этим, но в тот момент, они увидели друг в друге то, что ненавидели в самих себе и одновременно, лелеяли и оберегали, как нечто самое ценное. Это была оболочка, скорлупа, сотканная ими самими из боли и слез, но обернутая так красиво, что никто никогда не догадался бы, что спрятано за этой стеной.       Каким-то странным образом, они оба почувствовали ложь, струящуюся из их надменных и дерзких голосов, и с радостью садистов играли с этим. Искусно, опасно, болезненно. Им нравилось причинять друг другу боль. Острую, ноющую, грязную. Они оба были удовлетворены синяками и ссадинами, оставленными на их телах, потому, что это помогало избавиться от той самой боли, которую невозможно было излечить наркотиками или хоть как-то игнорировать. Она сводила с ума. Отнимала рассудок. Мешала спать, пробираясь кошмарами в самые крепкие сны, но так эффективно купировалась физической болью и изнеможением.       Возвращаясь в места, которые они привыкли называть своим домом (хотя им никогда не было комфортно здесь), они наслаждались соленым послевкусием драки, неизменно растекающимся на языке и окрашивающим некрасивыми пятнами их мех.       Да, в какой-то момент, они оба признались самим себе, что они были мазохистами.       Постепенно, их встречи становились чаще и продолжительнее и к их общему удивлению, больше не ограничивались битвами. Теперь, они могли соревноваться в скорости и ловкости хотя бы, потому, что не было более достойного соперника, чем тот, кто равен тебе (или, если быть честным, превосходил тебя). Это становилось более захватывающе, чем битвы с врагами, которые вдруг стали общими.       Пробежки часто заканчивались спаррингом, потому, что они оба были настолько упрямы… Что невозможно было просто признать проигрыш, даже, если он был очевиден. Им обоим казалось, что выпускать пар, срывая все свои страхи и злость на сопернике, было так правильно… Они пытались искоренить друг в друге то, что отчаянно пытались игнорировать в самих себе, но рано или поздно, это должно было раскрыть им глаза.       Им было хорошо вместе.       Пусть даже, никто из них не желал признавать это. Презирал это. Втаптывал в грязь любое упоминание об этом. До того самого момента, когда им снова не требовалась разрядка.       Они не спрашивали разрешения, не пытались связаться, не просили о встрече. Просто нагло врывались в жизнь другого, наплевав на все правила и принципы этикета. Просто требовали обратить на них внимание, провести время в болезненной схватке и помочь избавиться от нестерпимого зуда в кулаках и скребущих сердце когтей тоски.       Любопытно было то, что ни один из них никогда не отказывал. Это было странно. Но они просто приняли это как факт. Упрямый и прочный. Заземляющий. Стабильный. Дающий уверенность.       Иногда, сидя рядом с запыхавшимся соперником, они ловили себя на мысли, что чувствуют себя счастливыми. Им не нужно было говорить, чтобы понимать друг друга и, несмотря на невероятно раздражающую способность болтать без остановки, Соник почти всегда молчал. Изредка, перекидывался парой фраз. Он никогда не улыбался тогда, когда они оставались наедине, скрытые от посторонних глаз и именно в этот момент, Шэдоу понял, что первое впечатление о герое оказалось слишком обманчиво. Даже для такого опытного воина, как он. Он всегда легко раскусывал любого, потому, что он учился этому на своих собственных кровавых ошибках, но с Соником…       Видеть себя в ком-то было невыносимо больно… Это осознание пришло так же внезапно, как гром среди ясного неба и полностью погрузило Шэдоу в шок, с которым он пытался справиться так же рьяно, как с оцепенением во время самых страшных кошмаров.       Когда Соник был с кем-то, помимо него, Шэдоу до безумия хотелось стереть эту дурацкую, фальшивую улыбку с его лица. Он чувствовал, что она пропитана ложью и его удивляло почему никто из его друзей никогда не замечал того, как соперник уходит в себя, в тишине.       Безмолвная мольба о покое, которую он сам излучал, светила маяком для изголодавшейся по искренности, души, ставшей изгоем. Чужие. Они оба были ничем иным, как аномалиями, в мире «естественных», расставленных кем-то, жизненных приоритетов потребителей, которых они никогда не поддерживали. Они слишком отличались ото всех своими принципами, которые никто не понимал.       Грубый. (Честный). Глупый. (Притворяющийся). Черствый. (Боящийся самого себя). Самоуверенный. (Самоотверженный). Эгоистичный. (Униженный). Отшельник. (Довольствующийся малым).       Они слишком старались поддерживать этот образ, трепетно оберегая свою красивую (фальшивую, но броскую) обертку от брешей, которые непременно уничтожили бы все их старания.       Их обоих это устраивало, хотя, каждый хоть раз бросал задумчивый взгляд, наблюдая за иным поведением другого. — Если я скажу, что знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было, ты поверишь? — Ха-ха-ха-ха-ха. Какой же ты наивный. — Тогда почему ты молчишь только со мной?       Ответ был не нужен, когда в изумрудных глазах, всегда с уверенностью и дерзостью смотрящих на оппонента, сейчас мелькнул страх. Черные зрачки расширились на долю секунды, так, что никто не успел бы заметить это, но Шэдоу всегда знал куда надо смотреть. Сонику потребовалась всего секунда, чтобы вновь создать беспечный, веселый вид, говорящий о том, что он придумал достойный ответ и готов развеять глупые фантазии, но угольный ежик лишь встал с мокрого песка, отряхиваясь и молча ушел, ловя себя на мысли, что ему понравилась реакция соперника.              Это означало, что он прав.       Один и тот же пляж стал постоянным местом их встреч, с тех самых пор. Шэдоу ненавидел тишину. (Несмотря на то, что все утверждали, что всегда видели его в самых пустынных местах.) Соник ненавидел шум. (Хотя Тэйлс был уверен, что он обожает их квартиру почти в центре города, с видом на центральную площадь.) Странные противоположности показного характера их истинной личности причудливо переплетались, когда они оставались наедине, словно они искали утешения в обществе друг друга. Возможно, так и было.       Спустя год Соник признался самому себе, что скучает.       Спустя год и 4 месяца, Шэдоу поймал себя на мысли, что хочет слышать его голос, потому, что все чаще, именно это успокаивало панику, прогрызающую ужасающе гибельную брешь в его скрупулезно выстроенной защите.       Научиться доверять было невероятно больно и смертельно опасно. Это не несло никакого смысла. Это было глупо. Безответственно. Безрассудно. Страшно.       Они оба так считали.       Но иногда, а затем все чаще, редкие разговоры превращались в беседы до самого рассвета, который они встречали вместе, прерываясь, чтобы полюбоваться игривыми лучами просыпающегося солнца. Крошечные улыбки на их губах казались им обоим лучшей наградой за искренность.       В какой-то момент, Соник осознал, что больше не хочет прятать себя настоящего. Шэдоу оценил это, открывшись ему гораздо больше, чем он мог бы представить. Осторожные вопросы, робкие ответы, поддержка, понимание, сочувствие. Все то, что они боялись почувствовать долгие годы, вдруг стало невероятно важным. Панические страхи постепенно исчезали, заменяясь теплой привязанностью. Праздники больше не казались глупой тратой времени. Фотографии, сделанные случайно друзьями (Неожиданно, но теперь это не казалось уязвимостью) все чаще украшали когда-то пустые стены.       Они оба поняли, что уважение, которое они взрастили в боях, переросло во что-то большее, чем просто союзничество. Забота друг о друге, наравне с доверием, позволила им обоим вылезти из кокона, открыв друг другу новый мир, наполненный чем-то новым и неизведанным. Чем-то, что они боялись испытывать, потому, что чувство вины слишком сильно пожрало их крылья, стремления к тому, чтобы взлететь выше.       Они показали друг другу, что прикосновения могут быть трепетными, как крылья бабочки. Не причиняющими боль. Не замещающими страдания. Нежными. Исцеляющими.       И теперь, когда они оба вновь почувствовали себя по-настоящему нужными…       Монстры, которыми они думали, что они были… Навсегда остались позади.