Часть Семнадцатая. Калейдоскоп.
28 января 2024 г., 19:53
Примечания:
Авторский коллектив сам сожалеет о таком редком выходе глав, но дело в том, что наше природное занудство в виде проработки локаций на предмет их существования заставляют нас разбираться в устройстве ж/д сети восточного побережья США, скоростей поездов, расположения городов и участков и прочих радостей. Кроме того, - мы оба работаем полный день и работа очень грузящая как ментально, так и физически, не считая ещё и домашнего быта и желания просто выспаться иногда.
Ай. Больно же…щеку словно огнём обожгло
— Я те отвечаю, пидор ещё раз будешь кого-то своим дерьмом пичкать вообще убью. Ух, блядь какая, я твою мать ебал. — Так…открой мать его глаза, ибо щеку опять как кипятком ошпарило!
— Давай в себя приходи, быстро, Корин! — Чё? Откуда они знают? Что за перепуганная бородатая рожа? Ай, — больно, зараза! Во рту появился солёный привкус крови, а этот мужик ещё раз мне по морде ёбнул. За что? — Чертов гандон: если ты сдохнешь — уволю. — Фраза, да и интонация знакомые очень, но смутно. Очень-очень смутно. Но хватит меня бить уже! Пробую хоть что-то сказать, пока опять не ударил.
— S…stop…stop…
— Стою, ты чего это устроил. Я до херни такой, и в мыслях не доходил! Это же до какого хрена нужно быть оленем, чтобы всякую хуйню жрать! — Так… Дэмн ит: как по-русски будет «stupid»? А, — точно.
— Ду.дурак э литл. Молодой-наивный.
— What? Are you switched? I can fix your mind.
— No, sir. Thanks. Got it fixed…ow…
— What's up, you, cocksucker, slime bucket, shitface, turdball! Whatta fuck, you scum sucker, fucking shit! — А-а-а-а-у, больно, блядь. Нах меня пинать-то так! Я теперь неделю ходить нормально не смогу, как он мне пыром ботинка в ляху!.. — Beer, vodka, Mary Jane, and even fucking medicine wheels! Why the fuck is this bullshit? — Мэри Джейн? Уотсон, что ли? Или тут тоже надо перевести? Так, стоп: Мэри, — Мария, а Джейн…а, вспомнил: dope!
Пиво, водка, трава и «колёса». Самый адский коктейль, что я вообще пробовал, и отчего помер! Или всё же нет? Тогда это только один человек.
— Со.сорян, лек… Лексей Петрович…перебрал, кажись, от этой.жадности, во.
— Кажись! Ты у меня полгода на одну ставку пахать будешь! Не согласен, -нах… — И он «Вождя мирового пролетариата» закосплеил. Ха, а что: сойдёт, но только за Маркса, или Энгельса.
— Да я…да хоть завтра, шеф, чесслово.
— Сдался мне обморок такой в конторе, народ пугать…неделю на лежку, и чтобы был как новый… — Тут перед глазами стало проясняться, стоило ему отойти слегка и посмотреть куда-то в сторону. — А ты, Говно, ещё раз подойдёшь к кому-то из парней, — упадёшь с лестницы десять раз. Иди ищи себе другое место жопу протирать! — Ну и красный он, как вишня просто. А в углу лежит кто-то, чьё имя уже и не помню, to be honest, больше похожего на какое-то кровавое месиво, чем на человека. Что-то на «И», кажется. И, и, — Игорь, Илья.Да, точно: Илья. Он, он, похожий на палку и скулы такие, что резать бумагу можно.
Так это он мне это дал, получается? Не помню уже: кажется, что столько лет прошло с тех пор. Или пройдёт, если быть точным. Но, с другой стороны, получается, что мне это всё снилось? Или это я сейчас сплю и мечтаю?
Ахахаха, мир полон справедливости…с одной стороны, мужику ебальник разбили, за то что я сам у него взял, это говно… Но с другой, нефиг было предлагать.
— Ты хуль лыбу давишь…а, — ну нахрен. Эй Борь: ты же знаешь, где он живёт?
— Знаю, знаю. Довезу так, что лучше любого «Яндекса» будет. — Тут ко мне Борька подошёл да, взяв за запястье, перекинул руку через шею на плечо, а после наиболее бесцеремонным образом встал. Вместе со мной. От души, Борян, что не как мешок. И от этого ржать охота, как дебилу, хотя всё тело и голову, словно через молотилку протащили. Но так хочется, что сдержаться сил нет.
— Борь, тачку потом мою пригонишь…а-а-а…
— Госпидя… Да пригоню, опуфел мазандарамский. Только если решишь нежданчиком мне салон «декорировать», то предупреждай, чтобы тормознуться успел.
— Без б, отвечаю.
— Отвечаю, отвечаю. Срифмовал бы, да культурный по жизни. — И, причитая о «старческой спине в тридцать шесть, ибо все Вы, подонки, на мне ездите», он меня в свой «Пассатик» старый посадил, какие я ещё в детстве видел.
— Борь, а, Борь: а чего ты новую не купишь?
— Ездит, и ладно. — Раза два или три он после того, как, кряхтя, уселся, ключ провернул, после чего заурчало всё, засветилось. А я сижу, на три иконки на торпеде смотрю и ёлочку ароматическую и даже думать неохота. Еду, на огни смотрю и такая пустота в башке, даже кайфа нет или радости.
«-…над рекой не могу пошевелить ни рукой, ни головой.
Защемило в сердце мне, в голове замкнуло
мне осталось только петь то, что ветром в голову надуло.»
И правда: только так и хочется, чтобы ветром в голову «ту-лу-ла» и как можно дольше, лишь бы ничего больше не было. Даже если это, — сон.
Да даже если и сон, то сейчас мне плевать. Плевать, потому что я сейчас еду, сидя на сиденье, а не забитым туда, куда ставят ноги. Еду, глядя на такую родную дорогу до Москвы, пропуская мимо попутные легковушки, грузовики, взрывающиеся грохотом своих дизелей, чьё рычание отдаётся в мой череп мерными вибрациями, вгоняющими меня в состояние сладкой полудрёмы, глушащей волны недомогания. Запах старой обивки, обычно, — такой раздражающий, — в этот раз похож на запах чего-то невероятно близкого и родного, дарующего чувство полной безопасности, раковины, в которой я могу укрыться от всего на свете. Вот светофор, пустой поворот, что до боли знаком, где съезжаешь ты с «вылетной магистрали», что таковой является лишь тогда, когда в домах всех гаснет свет, дабы люди готовились к новому бесполезному дню. Ха: а ведь я помню ещё памятник и переход подземный со ступеньками разбитыми. Темный, сырой, словно погреб какой.
Вот ещё поворот, — уже на Ленина, а прям за ним и храм стоит: белый такой, на кулич похож, на который глазури не пожалели, да купол, словно свечка, в прожекторах сияет. Зайти бы туда, а то уже и запамятовал, когда и был последний раз. Нельзя так.
— Приехали. Счётчик отключил. — Борька хлопнул по плечу. А? Разве уже? Невольно озираюсь по сторонам и смотрю на квартальчик, где однушка моя обретается. Вот в этом высотном, черно-жёлтом, на третьем этаже. Бормочу благодарность, слышу что-то в ответ насчёт «моей колымаги», а сам вдыхаю воздух свежий ночной, что так ноздри щекочет и иголочками в лёгких отдаётся. Закурить бы, да, боюсь, не сдержусь, и совсем меня «отпустит». А мне бы ещё подняться, благо, Боря любезно меня до двери дотащил, даже ключ вставить помог, хотя уж руки я свои слушаться могу заставить, не сломано ведь ничего, считай. Но так лень, так неохота напрягаться, словно как на сборах военных после ужина разрешали нам берцы снять, а там воздух по ногам запревшим гулять начал, и кажется, что оковы будто бы сбросил непомерные. Спать бы сейчас вот так прямо, а остальное всё на утро оставить, но вот желудок просто тянет от пустоты в нём.
Делать нечего: «мы все — рабы желудка», как я у Джерома читал, а, потому, надо бы сделать бутербродов себе и чаю ромашкового, если, ещё не весь я его выгреб. Как раз на всякий случай купил, мало ли, вдруг там еда закончится, или испортится, а мне влом будет в магазин топать.
И вот он, как раз, — «тот самый случай». И настолько мне лень, что ставлю их в микроволновку, хоть и на сковороде они вкуснее получаются. Да и воду тоже в маленькой кастрюльке вместо чайника греть лучше, раз на одну кружку мне. Да и вообще, — кухоньку подновить бы, даром, что один живу. Всё равно глазу оно видно, что поношенная мебель.
Эх, может и правда, — ремонт начать, себя занять? Мысль эта крутилась в моей голове до того момента, пока не забурлила вода в кастрюльке, после чего я уже был полностью занят мыслями о будущем перекусе. Звякнула микроволновка, а потому берём кружку в одну руку, упаковку — в другую, и вот таким нехитрым образом к креслу, где можно будет и уснуть если что посреди поклонения Тому, Что Жаждет. Да: именно этому-самому, ведь еда перед телеком, — тоже одна из форм удовольствия.
Как хорошо, что у меня…этот…ах, да: онлайн-кинотеатр подключен, иначе бы поймал всю прелесть поздних эфиров пятницы, а так можно и в боевичок незамысловатый какой-нибудь упереться, дабы он прочистил мозги получше, чем иная жвачка. Или, может быть, попробовать поискать чего-то ещё? Вдруг зацепится, ведь каналов у меня тут за двести штук.
Круглосуточный новостной, комедии, опять новости, музыкальные, трэш-шоу какое-то, кулинария, путешествия, — прав батя: «Было у нас две программы Центрального Телевидения и одна местная, и так здорово было, а щас каналов туча, а смотреть нечего».
Ещё комедия, опять кто-то жрёт… О: с самого начала и неотвратимо! Погоня какая-то, экшен, стрельба, — то, что надо. Тачка какая-то совсем не из дешёвых, а-ля 'маслкар', в потоке маневрирует туда-сюда, cops стреляют, машины кругом, камера план даёт просто конфетку. Визг шин, дым из-под капота.
— Оторвемся! — Нет: ну идиоты, конечно. Два автомата и с пары метров по машине попасть не могут, когда там просто в сторону машины надо стрелять. Какой дурак в это верить будет? Реально, — какой? Прав был Задорнов покойный: «Тупые, хоть и беззлобные». О, да: посылать машину в занос, это же так красиво и бесполезно! Улыбнись, Юра, и получи удовольствие!
И, разумеется, крутые янки в заносе уходят в переулок, ну конечно! И просто «отрыв крыши», мать Вас растак! Тросом её срезало, ну что за дурь! Откуда трос здесь, Вы мне объясните? Просто посреди переулка прям вот на уровне шей трос натянули, — ну как это бывает? Зато да, зато кабриолет дешёвый получился, это вопросов нет вообще никаких.
Можно даже стартап такой…уй! Прямо посреди мысли в башку будто гвозди стали забивать. Это что, — отходняк такой? Вашу мать, как больно! И почему…почему на лицо что-то теплое и липкое льётся?
***
Кровь… Вонь смердящей крови, в лицо дует ледяной мокрый поток ветра, а над головой несутся серые облака, чтобы с них острыми иглами в меня втыкались капли мелкой мороси. Мерзкий дождь! Иди нахуй! А в следующий миг, когда я по наитию потянулся через силу за капюшоном, всё исчезло. Не было ни дождя, ни шума, — ничего. Только сверхчёткая картинка того, как ветер треплет шматы плоти, окольцовывавшей похожий на червяка кусок позвоночника, болтавшийся на том месте, где у человека должна быть голова. Я…это сон. Сон, а мне это снится. Я уснул в кресле в своей квартире, я уснул, уснул, уснул, уснулуснулуснул, — МНЕ ЭТО СНИТСЯ! Снится, а не наяву на меня капает кровь и спинной мозг! Снится, снится! Кусаю себя, жмурюсь, а всё то же самое, не исчезает. Господи, — Господи, ну почему это всё со мной? За что? Всё тело дрожит чуть ли не в судорогах, а в горле я чувствую подбирающийся ко рту ком из желудка, а я опять лежу на спине. Нет, нет, — я не хочу так, не хочу, Господи: дай сил пошевелиться, умоляю! Правым боком ощутил какой-то толчок, и будто бы серое небо стало ближе на один короткий миг. Ургх, — не успел понять, что, а меня уже кинуло вниз и в спину отдало болью, будто меня доской приложили по ней. Чуть башкой не ударился при этом, но при этом пропало оцепенение. Вылезать надо, как можно скорей, пофиг, как, но вылезать. Хватаюсь за ногу перед моим лицом, подтягиваю себя, перехватываю выше, подтягиваю, ещё хват уже на теле и снова подтягиваюсь, помогая себе ногами, упираясь, как скалолаз без страховки. Схватился ещё, рука в чём-то склизком — неважно. Тянусь ещё, стекло — на него стянуть этот мешок, самому забраться так, чтобы можно было спрыгнуть. Есть, готово, — хоба! Мерзотнейшая вонь, башка кругом идёт… — Буэаргх! Не сдерживаясь, опорожняю свой желудок прямо на жухловатую траву, стараясь сделать так, чтобы руки не отказали, и я не нырнул в свой бывший перекус рыбкой. По завершении даже стало немного легче, и вернулась какая-то осознанность своих действий в некоторой степени, будто бы я так очистку кэша сделал себе. Осторожно поднимаюсь на трясущиеся ноги и, уперев руки в колени, бросаю взгляд на искорёженную машину. Вместо седана там был кабриолет, больше похожий на банку с тушёнкой с не до конца оторванной крышкой. А сам он мило так столб втемяшился, и «морда лица» его от это такой сердитой была даже сбоку видно, что сердитая. Ха, ха-ха, ахахахаха, — во я сморозил: сердитая тачка, ахахаха! Нет, я точно совершенно сплю, вот сто баксов на руки дам тому, кто в обратном убедить сумеет. Ну не может так сорвать крышу тачке, не-мо-жет! Не может быть! Не может быть, не может быть, анананана-на, анананана- ахахахаха, ахахахахаха! Как же всё просто и понятно: просто не может быть! И лёгкость, лёгкость, какой я не помню? Надо просто закрыть глаза, и ничего не будет, я буду в домике, ахахахаха! Но нужно помыться…пока я не замёрз насмерть… Да, да, а ещё ведь я же не хочу быть грязным, разве нет? Как же меня тогда в приличном обществе примут, — какой будет позор на мою не седую голову! Ох, нет, — нет, сэр-товарищ, нет: надо срочно переодеться, пренепременно переодеться, вот только, где же найти мне кабинку? Ох, беда-беда какая, — не вижу кабинки. И, зараза такая, я не в городе! Какая мать его, batshit, досада. А-я-я-яй, а-я-я-яй, Скотти, Скотти: что же делать будешь ты, что же делать? Куды бечь, куда деваться? А пойду как…как глаза глядят, чтоб не окочуриться до состояния снеговика. А снеговиком если и быть, то самым большим таким, чтобы издали видно было. И нос длинный морковный обязательно. А между прочим, — морковь для зрения полезна очень, надо на заметку взять. «Заметка» — странное слово такое, ей-ей, ахаха. Заметать что-то под ковёр, чтобы никто не видел, ведь сор из избы не выносят, а голова — наш дом родной, right? Absolutely, а я как раз по дороге к дому иду, по полю, по лесу. Дурачок я, но надо найти себя глупей, чтобы убедиться, что не самый последний дурак я в очереди. Интересно, правда, когда мне дадут блинов, ведь я же, кажется, иду по улице, а по ней ходит смерть. Хочется спать. Холодно. Дождь. Боль. Болит рука. Голова тоже. Давящая боль. Холодно, тепло искать быстрей. Рядом, рядом тепло есть, точно. Передо мной дом, будка, — не знаю, но тепло, очень тепло. Носом, кожей чувствую. Зашёл в дыру, хорошая будка, сухая. Теплое место, лечь, закрыть глаза. Нет, — осмотреться для начала. Внутри этой дыры царит какая-то стрёмная… атмосфера, сука, вспомнил слово-то такое. Словно хрен его знает, где я вообще и когда…но дырень прямо очевидно, что кирпичная и здоровая, аж мама don't worry. Стены, покрытые пылью и паутиной, ну, слава Богу, что не чёрной плесенью, иначе бы лёгкие тут и оставил. Принюхался, воздух пропитанный запахом старых камней и влажности. Словно, — да ладно: тут даже эхо есть, подобное огромной пещере, как, впрочем, и граффити, и разные надписи, оставленные временем и случайными посетителями. Тут ещё какие-то иероглифы нарисованы, схемы, — окультисты, что ли? Глаз, ещё какая-то египетская хуйня. Лестница, походу эта хреновина очень здоровая…так, ступенька, первая уже издала непотребный хруст под ногой…да чтобы тебя, God damn this fucking shit. И мне реально очково, ибо она какой-то древностью и дряхлостью отдаёт, словно этот…как его… Джон Маккейн!.. О, металл после очередного шага осыпался, точнее, — rust. Я с миром пришёл, уважаемая, так что прошу не падать подо мной. Второй этаж встретил пивными бутылками, банками из-под пива и редбула, окурками и хаоситскими письменами…I really want to get away from this place. В окне билборд с указателем: «Essex Freeway I-280 turn: 0.5 miles». Fuck…желудок опять скрутило, да только я, кажется, всё уже из него вычистил до скребков. Что же ты меня так преследуешь, скотина безрогая? А вот хрен тебе, — не дамся. Не дамся ни живым, ни мёртвым. Эссекса, за ногу вас кобыла всех! Урода тифозного, прыщеносца спинозадого, англичашки гнилозубого! А почему? Да потому что нет ни шиша за пазухой, вся история вашей 'лэнд оф зе фри' меньше, чем Большого Театра, а туда же, — весь мир учат, как жить надо, 'демократию несут' они, скоты! Нажрались мы её, аж из ноздрей лезет, твари! Было в городе два завода, где под пятьдесят тысяч людей суммарно пахало, — теперь там собаки бродячие и бомжи шастают! Ничего своего нет, со всего мира пылесосом тянут всё, а сами только бумажки печатают зелёные, каким подтереться только надо. Да гори она в аду, Америка Ваша пять раз, а на её месте пускай пролив будет, от Канады до Мексики! Fuck, — да лучше бы в честь Лафайета дорогу назвали, вашей же революции герой, желудки на ножках безмозглые. И fucking rain decided to start right now… Ну уж, нет я не ногой из этой чёртовой норы. Так, тут что по комнатам? Все двери вышиблены, но есть зловоние, гнилой бумаги. Надеюсь, она хоть сравнительно сухая. Пошёл на запах, и удача: куча тюков каких-то перевязанных, но сухих. Два в одном мне в виде лежака и верёвки, только вот мыла нет, что грустно. Свалить их в кучу и спать.***
Тому, кто ратует за 'мгновенное пробуждение', надо башку отпилить резинкой для трусов. Только прилёг, глаза закрыл и тут же просто открыл и бодрости столько, что могу марафон с гирями бежать. С одной стороны я бы был неописуемо счастлив, просыпаться так в одном из тёплых и приветливых убежищ, на оторванной от основы лежанке дивана пока свет масляной лампы заставляет тени танцевать на стенах. Можно сказать, день отличный начался. Звуки города наполняли воздух: шум автомобилей, гудки такси, разговоры прохожих. Куча cars. Я прогуливаюсь по узким улочкам, полным магазинов, кафе и ресторанов. Запахи еды разносился по воздуху. И, как правило, пожрать вообще никогда не было проблемой: просто заходишь в фастфуд, а там полподдона на столе лежит. Или бамс: прямо в коробке треть, а то и половина пиццы. Вот за это я Вам, янки, поклониться готов просто за то, что Вы транжиры такие, что жрачку берёте больше, чем съесть сами можете, а потом оставляете на столах. Но я так всё равно не могу: и еды, и денег жалко сразу, но не значит, что за ваш счёт пировать не буду. Ладно, — по лестнице и вниз, надо хоть сейчас посмотреть, где я вообще нахожусь. Поле дикое, трава и… Вот в такие моменты хотелось бы не видеть ничего, честное слово. Аж плевать охота с этого 'Essex Freeway'. Вот ничего себе masonry tower…вопрос: как я что-то подобное вообще нашёл? Похоже на деревенскую водокачку, но никаких таких особых признаков не вижу, разве что только остатки железки двухпутной. И именно остатки, — вон, рельсы даже разобрали частично.. Интересно, где я примерно нахожусь вообще и далеко ли до хоть какого города, даже захолустного. Ну прям неспокойно мне от того, что это какой-нибудь dead end, пофигу, что трасса рядом, вроде как. Вот в Big Apple даже дышалось легче, хоть и муравейник настоящий, а тут на грудь давит. Или это у меня с ребрами что-то? Не знаю, если честно. Но вот то, что мне отсюда уходить надо и чем быстрей, — тем лучше, я не просто уверен, а знаю. Тем более, что нишиша полезного я не нашёл тут, окромя верёвок. Хм, идти сейчас? Дождь идёт вторые сутки, мелкий, моросящий. Такой может и неделю подряд идти, а неделю не жрать, — это такое себе, да и с водой хоть сколько-нибудь нормальной тут проблем выше крыши. Воды, как это ни смешно, но нет! Вообще нет: ни водопроводной, ни фильтрованной, — абсолютно никакого значения сейчас не имеет. Родников в зоне видимости не наблюдаю, максимум, — жидкую грязь и лужи, а козлёночком мне поздновато как-то становиться. Да и собирать дождевую тоже, та ещё мысль: я же не на острове в океане, а тут вся таблица Менделеева с осадками выпадает. Интересно: вот в еде куча консервантов всяких, глутаматов, — а как мы разлагаться будем? В человеке же тоже теперь вся таблица есть. Странные мысли, конечно, перед выходом, а вот капюшон надеть мысли как-то не было. О-па: а откуда у меня бандана на голове? С какой-то коростой. Грохнуло что-то, да так, что я даже подпрыгнул. Не, точно не лестница: я по ней ходил, ахаха! Настоящая ‘London Tower’, которая огурчиком стеклянным, хотя бы мне и обычный сошёл за глаза. А дождаться, когда дождь закончится, не получится, потому что это значит: «Дожидаться, когда мне кусок штукатурки волосы в белый или красный, в зависимости от размера, перекрасит». Значит, — потопал. Вот только зачем? Вот зачем и куда я иду? Себя жалко или за шкуру свою боюсь? Боюсь, да ещё как, иначе бы не пёрся вдоль этого вонючего ржавого заборишки, пялясь под ноги, чтобы лужу не пропустить. Да и тут тоже резона никакого: уже успело набраться столько, что чвакает при каждом шаге вдобавок ко всей грязище налипшей. И какая же радость на душе: в обозримом будущем у меня других шузов не предвидится, как и никаких курточек-штанишек. Но ничего-ничего: ты ж 'ногебатар', Попаданец от слова 'Попа'! Тебе ж все дороги, все направления, сил и баблища мир накидывает за просто так, ты чё? Ща нагнешь всех, надо только захотеть, а то, что сдохнешь под забором этим, как собака, — мелочи жизни! Не вписался в рыночек просто, оппортюнити свою профукал! И вот что я попёрся тогда?! Идиот, кретин, дебил малолетний, — вот теперь хлебай полной ложкой вместо сна в люльке сухой с харчами всегда по первому писку. И знаешь, что главное: не встретишь тупей себя уже! Всё, — баста, финиш! Поезд…поезд едет, хотя там пофиг, кто там сидит, но едет точно. Но странно как-то он едет: справа. Там же рельсы разобраны, я сам видел. У меня что, — глюки слуховые поперли? И он всё ближе, но как он там ехать может? Гудит натужно так, и спиной ощущаю его. Где он там справа может ехать? Твою мать! Слева прямо из-за спины выскочил! Фак, — да как я перепутал-то?! Смотрю, пока товарняк хрен знает, во сколько вагонов ползёт гусеницей мимо меня, постепенно так замедляясь, а сам всё в толк взять не могу, что стряслось вообще. Поезд ехал слева, а мне казалось, что он едет справа, при этом на левой половине как-то гулко-не гулко, но словно заложило его. Дэмн, — не нравится мне это вообще. Надо проверить, что у меня с тушкой вообще происходит, и фигли я так слышу. Попробовать пощёлкать перед ушами: снимаю капюшон и начинаю сначала рядом с правым, — порядок полный. На всякий случай даже глаза по очереди закрываю, но с ними порядок. А вот левое ухо, — полная тишина. Тотальная. «fuckin commieshh…» Твою мать: перед глазами прямо этот хрен усатый, который…да: который меня латал. Он же тоже щёлкал рядом с ушами! Ладно, — хрен с этим хреном, вот только итог всё равно, походу, печальный: левое ухо всё же реально оглохло, причем, будем честными, — с концами. Зашибись. Теперь зато Категория 'Вэ' будет, если доберусь до России, — уже неплохо, ха-ха. А уж, если ещё и с глазами вылезет, — то сразу инвалидность дадут. Дождь усилился, и падение его капель на лицо, стоило только поднять его навстречу им, стало даже несколько болезненным. Надо бы думать, что делать, куды бечь, пока с концами не замёрз. Взгляд мазнул по забору, перейдя на кусты, и что-то словно потянуло меня как бы «поднырнуть» поближе к этим кустам. Зачем? Я же только испачкаюсь… Вашу налево: свет! Краем глаза справа и впереди свет заметил! В кусты бегом, хорошо, что земля, а не камни, вот только звонкий щелчок был чересчур уж выделяющимся в общем шелесте дождя. —…Да что там за козло*б ослоухий шарится?! Решил крэка навернуть, тварь?! Хибару ищи, выкормыш старой черной с*ки, дерьможуй выскобленный! — А у парня наверняка огромный словарный запас и весьма внушительный опыт, раз он достиг подобного мастерства в столь нелёгком, сколь и полезном сейчас деле. Метнувшийся луч прорезает темноту подобно мечу джедая, и под хруст что-то рассекает воздух с жужжанием над моей головой, а я ощущаю, как по голове прилетело сухой веткой. Твою мать: он смотрит прямо на меня. На меня, я просто чувствую, если взгляды пересекутся, то мне задница. —…Брысь отсюда, псина! Прочь, прочь! Развелось, ска, собак бродячих. — Да пошёл ты сам знаешь куда муда*б сраный. Нельзя же сказать, тут у нас посторонним вход воспрещён? Подонок косоухий, — да чтоб тебя до поноса кровавого тут держали! Чтоб тебя ни один соцработник не захотел на поруки брать! Прохудись ботинки твои и штрафов столько, чтоб не выплатили и внуки твои и правнуки и до седьмого колена родичи! Да провались дом твой в яму, недомерок, огрызок недоколыханный! Тьфу на тебя, паскудина, и растереть, чтоб следа не было! А судя по тому, как начал луч мотылять, то, во-первых мой противник жирный засранец, во вторых это говно сюда идёт. — Походу ты гавно не понимаешь. Ну ничего, сейчас я тебя душиком. — И щёлкнула клипса. Да да, вот этот самый звук я не перепутаю ни с чем. Луч удачно попал и ничего, окромя: «Ну и рожа у тебя, Шарапов» вообще на ум не лезет. Харя, что жопа: жирная, рябая и в пятнах красных вся, с ртом-очком мелким, и глазки свинячьи заплывшие. Ну и просто колобок на большом колобке, да таком, что брюхо из-под футболки видно, — на снегу спать с таким бурдюком можно. Ноги там, если есть, то только два огрызка торчат, как и руки. Неваляшка-жиротряска, колотить тебя. И душик…похоже, перцовый, ибо ну не дезодорантом он меня же поливать собрался? А значит, — валим. Сам не знаю, откуда силы взялись, но стрекача дал похлеще зайца любого в дыру в заборе, что прям перед носом моим была. И бежать знаю, куда: вон он, состав встал за каким-то лешим. Дождь ещё сильней полил, щебёнка мокрая, аккуратней бы.....АХ ТЫ Ж, ТВОЮ МАТЬ! Нога, скотина треклятая, подвернулась, сгруппироваться только успел, чтоб башкой не трёхнуться. Вставать, через боль, через ломку встать и на бровях, на воле от жиробаса вон туда, в дверь открытую! Давай, — цепляемся, цепляемся и лезем, подтянись, как в последний раз просто! Загрохотало всё вокруг, — трогается, значит. Ну, щас жить будем, только бы залезть, только смочь! За ручку, подтянуться, закинь тушу, ногу подбери, — есть! А если, — а если реально — маньяк? Только не вместо 'любви' интерес кулинарный? Вон брюхо какое, — чуть не лопается. Подбородком ощущаю, как всё чаще стучат колёса на стыках рельсов, — не догонит он уже, даже если захочет. Такой боров быстро бегать не сможет. Надо бы взглянуть, куда я залез, а то попадутся мотки кабеля какие-нибудь. Приподняв голову и борясь с усталостью и шумом в голове, в полутьме различаю очертания чего-то прямоугольного и упакованного в целлофан. Встать уже не получается, — ноги не держат, — так что на четвереньках дополз до них и оказалось, что мне попался вагон с сендвич-утеплителем и поролоном. Мне это сейчас лучше всякой перины пуховой, так ещё и тепло будет. Подвинул парочку так, чтобы как можно мягче было и упал прямо на них, как на огромную подушку. И просто в тот же миг всё тело болеть начало, да так, что чуть не взвыл. Больно, очень больно. Настолько, что, кажется, вообще так больно быть в реальности не может. Зато удача в другом, с поездом этим, и с башней или ещё чем-то там, — неохота разбираться. И до того свезло с 'кабриолетом' и много ещё, где. И всё вовремя так, прямо тогда, когда оно надо, как эфпиэс какой-нибудь замшелый, где жесть с безнадёгой в кат-сценах, а хабар уже в игре самой. А, быть может, это и есть — игра? Ну, только эта самая, — 'игра разума'? И не еду сейчас я чёрт знает, куда, в товарняке, а это я уснул в кресле просто перед телеком? Потому что, если посудить трезво, то не бывает так, чтобы тросом срезало крышу машине, да ещё и, ха-ха: 'стрижку под ноль' устроило, не слепые же они были? Нет, — точно сон. Точно, и ни в какой Нью-Йорк я не попадал никогда, а просто мозг под таблетосами меня обдурить решил. Невозможно так ровно и чётко кузов, какой бы фиговенький он ни был, так рассечь где-то вне лазеров всяких со станками металлорежущими, — чушь же! Да и вообще: никаких других миров нет, чтобы в них 'попаданцами' прыгать, как и прошлых жизней нет тоже! Нет, — нет, не может быть тогда всего этого. Нету, нет и не может быть меня здесь, в этом вагоне, а там я, — в кресле своём перед телевизором. И снится мне это всё. Как там, закрыть глаза, а потом открыть…***
В лицо ударил ледяной воздух, и я сильней натянул капюшон на голову, прячась от обжигающего ветра, тысячами игл впивающегося в моё лицо. По максимуму подтягиваю шарф, и опускаю на глаза шапку, все равно мне хватит для того чтобы дорогу видеть и узкой щели. Да и видеть мне тут особо нечего: ноги, как говорится, на ощупь ставлю, потому что пятый день сыпет, словно из рога изобилия, однако, по крайней мере, уже не скользко. Когда выходишь и у тебя вместо улицы каток, то это слишком весело. Сказка новогодняя называется. И было бы совсем сказка, если бы всем сказали: «ребята, все дома остаются». Отоспаться до упора просто, но вот те раз: температура ровно стоит так, чтобы всё 'в норме' считалось. Опа, — голос знакомый: больно гнусавый и неприятный, как и его обладатель. Гога «Зелёновский», хотя, вообще-то он Женя, ибо Евгений, но, похоже, ему вот вообще не кажется это имя достаточно мужественным. Обойти его, что ли? Неприятный типок. — О, Кора! Иди сюда, поболтать надо! — Чёртова метель: и как я так подошёл внезапно к их сборищу, что в простонародье шайка-лейка. И как назло меня толстый решил подцепить! К черту все: он как глянет, так говорить разучиваешься, в ушах сердце стучит, а пальцы нервной дрожью трясёт. Говорят, что его даже Гога боится маленько. Он на меня посмотрел, и… И вот тут я понял, что чего-то понять не могу: передо мной заместо того, кого треть города боится, стоит да, — выше меня на голову и раза в полтора ширше, — но какой-то мешкобразный пень, то ли крепящийся, чтобы в штаны наложить, то ли наоборот. Нет, правда: брови свёл, глаза выпучил, под брылями желваки пытаются отчаянно признаки жизни подавать. Так ещё и губами так поигрывать пытается, словно нос своими недоусиками жидковатыми почесать. — Ну, как дела? Искал чего или так, мимо проходил. — Эээ…вот сейчас я ещё больше понимать перестал. На кой чёрт он разговаривает так, словно у него весь язык пчелы искусали и там котлета вместо него? И глазами так из-под валика монобровного своего на меня смотрит, будто я статуэтка музейная? — Да я…как бы со школы домой иду. — Я даже плечами пожал. — Ну, тогда иди дальше… Но ты всегда будешь помнить, куда можешь придти со своими проблемами. — Я сейчас всю волю, чтоб не скривиться случаем, призвал. А этот просто подошёл и хлопнул по плечу так, что я чуть не грохнулся наземь. — Копчёный! — Чего тебе? — Да пускай шурует на все четыре, погода, что собаку на улицу не пнёшь, а нам тут приходиться тусить. — Они про меня забыли тут же, а я просто аж спасибо сказал, что из семьи небогатой, иначе бы «беседа» могла бы и на подольше затянуться. Но что вот сейчас меня просто реально взяло так это Женя, высокий и тощий, уши торчком, длинный, кривой нос, колтун чёрных волос, облепленных снегом, да тощие пальцы, словно ветки с почками на таких же худых руках, да вдобавок ещё и сутулость. Была бы кожа зелёная, решил бы, что в фэнтези каком-то на съёмках очутился. Это реально, что ли, Гога Зелёновский? Ну да: точно он, потому что шрам на носу у него был и куртка вот эта точно его. Возникает вопрос, правда: а чего тут бояться в этом гоблине жердеподобном? Я же не помню, чтобы он хоть кого-то бил даже. Да и вообще он даже ножа никогда не имел и не говорил о нём, что он у него был. — А все из-за вот этого чёртового куска собачьего дерьма. — Следующий миг, -и левая нога гоблина рисует короткий полукруг на снегу, и передо мной возникает его спина. Звук удара, подобного удару молотком по столешнице, сопровождается хрустом и шмяканьем тела в сугроб. Вглядываюсь в очертания, скрытые дорогой даже на вид бежевой курткой а-ля «парка», откуда выглядывала чёлка крашеных синих волос, и словно что-то дальнее, как из загашника какого-нибудь вытащенное во время уборки впервые лет за десять, вылезает из памяти. И я вспомнил, где и у кого её видел, как и лицо овальное, без единой острой грани с постоянным выражением, будто бы слегка не понимающим, что происходит, и фигуру грузную и всю какую-то нескладную, словно из разных людей слепленную. Ноги коротковатые на букву 'Х' похожие, талия, как спасательный круг и плечи узкие чересчур для такого роста вместе со столь же короткими руками, заканчивавшимися большими, но узкими и мягкими на вид ладонями с длинными пальцами на ней. И всё сразу само собой вспомнилось, кроме имени, а вместо него, — слово «Будка», как на стадионном табло после гола загорелось. Подобную ассоциацию у меня вызвал резко подскочившая, словно бьющая по мячу, нога Гоги, с размаха двинувшего носком ноги прямо в табло осевшему Будке. Его голова резко дернулась ударившись об плечо, а сам Будка, завалившись на бок, плюхнулся в снег. Гога, сохранив равновесие, подкинул правую ногу уже почти до уровня своего лица, чтобы как клоуном опустить её на ребра своей жертвы. — Хышша!.. Изо рта Будки вырвался звук, больше похожий на какую-то смесь выдоха, хлопка и кашля, в то время, как Гога схватил его за синий чуб и накрутил его на свой кулак. — Чё, — западло, да? Вот и получил за борзоту, квашня! — Тут он швырнул его на землю и, брезгливо сморщившись, потянулся к ширинке штанов, как, ощутив движение, отошёл в сторону, чтобы широко и вразвалочку подошедший Баклажан, резко всадил в лицо Будки свою ногу. Хруст. Просто чавкающий хруст. Абсолютно не такой, как когда ломают ветку: резкий и звонкий. — Эй, Кора: ты же ничё не видел, ничё не слышал? — От сипловатого, фальшиво заискивающего голоса Гоги я ощутил себя словно один на один с чем-то, чьё существование кажется страшной сказкой до того момента, пока ты самолично не столкнёшься с этим нос к носу. А стоило ему улыбнуться, обнажив редко стоящие желтеющие от почти постоянного курения зубы, как тело моё само для себя неожиданно превратилось в сжатую туго пружину, которую осталось лишь отпустить, чтобы она своим импульсом унесла меня подальше отсюда. — Не-а: ну…пурга такая ведь. — Красава. Ну ты это…иди, куда шёл там. Бывай, ещё свидимся. — И я пошёл, стараясь сохранить спокойствие и борясь с бившим меня ознобом, пока они продолжали бить уже наверняка навеки немого Будку.***
Что? Что за? Почему я пошевелить ничем не могу? Я.я связан? Куда, кто, где я? Вашу мать, — кто меня поймал?! Грохот и стук ритмичные, как у колёс поезда. Стоп: это и есть поезд, и я в нём еду. Поезд, а этою значит, — вагон. А «связан», потому что запутался. Красиво и чётко так. Но, тем не менее, пошевелиться будет не лишним, а то ещё затекло что-то. Стараюсь пошевелиться и всё тело, как прессом, сдавливает. Ахахаха! Я отлежал себе вообще все! Да из меня спартанец, как из дерьма, — пуля. Куда мне там на земле спать, — на мягком умудрился амёбой стать. И во рту ещё сухо, как в Сахаре. Пить хочется, очень. Да просто даже подышать ртом. Приоткрыть пытаюсь и вся боль в теле разом прошла, потому что в губы собралась, как магнитом. Твою мать! Больно аж если бы тут не было так вырвиглазно темно, у меня бы самого глаза бы почернели! А я ведь куда-то еду, вот только черт пойми куда… Надо…надо узнать. Узнать, куда еду и спрыгнуть на ближайшей станции. Хм: «относительное везение», как Паша говорить любит. Сейчас день, и по режущему тьму лучику света, отчётливо видному на пыли. Дверь видно. Через силу, через 'не могу' с места двигаюсь и ползу червяком, заодно боль распределяется опять по телу. Дюйм за дюймом, подбородком цепляюсь, отдыхаю и снова ползу к свету, хоть и чем ближе, тем больше по глазам режет. Наконец-то долез и моргаю как можно чаще, чтобы быстрей привыкнуть. Но лучше бы не делал: сфокусироваться ни на чем не успеваю, — так мельтешит всё вокруг. От отчаяния нахлынувшего рассмеяться охота, но силы кончились. Ну что: будем ехать, пока не остановимся. «Билет на экспресс по акции» это называется. Даём бесплатно, но куда — не скажем. Теперь обратно в угол, ну хоть мне и холодно, но это, скорее всего, из-за того что я простыл. Ну и плюс играет стресс, нехватка сна, та химия, которую мне док вколол, да плюс ещё и то, что я три дня, наверное, не ел, впридачу. Тяжело, зараза, но ничего: если до этого выжил, то и тут выживу. Сколько человек может без воды? Дня три без ущерба здоровью, на девятый день, обычно, сдохнет, но это не точно. Но рядом уже лёжка, а мне сейчас мягкого больше влажного хочется, аж сил нет. Рывок, ещё один, подбородком мягкое ощущаю, — закрыть глаза.***
— Ничего страшного, просто мешок в мешке. М-да, забавненько. Вспоминаю школьную программу. Воздух, сам по себе очень плохо проводит тепло. Да блин: я рядом с захоложенной до температуры жидкого азота установкой стоял, и даже прохладно не было. Так что, как говорил моему приятелю-криогенщику препод по ТТМО: «мы все стремимся достичь того, что вокруг нас будет одна средняя температура по больнице, а крематории и морги, — это частные случаи.» А самый простой способ утеплить палатку, — это поставить её в комнату: пещеру или ещё куда угодно. И всё по той же нашей универской традиции: «воспользуемся принципиальной моделью» в виде нашего подвала. А в ней, недолго думая, взглянем на тент из больших распоротых мусорных мешков. Дёшево, сердито, экономично, эффективно, — почти что, как автомат Калашникова. И тем это хорошо, что никакого тебе ветра, дождеснежных осадков и прочих «радостей» свежего воздуха, а потому можно просто одним слоем безо всяких утеплителей и 'сэндвичей', главное, чтобы в основном помещении было как можно меньше сквозняков. Так что всё обходим, общупываем и конопатим, если попадается что-то. — Дядь Паш: а на палеты будем что-то класть, чтоб не холодно? — Мысль мне эта пришла, когда я на эти самые палеты, спёртые с соседнего склада, посмотрел. Разумеется, — вечером поздним тырить пришлось. Почему тырить, а не с помойки брать? Капитализьм развитой, «панимашь»: из всего прибыль выручить надо, так что их тут потом отдельно продают на разборку, а говорят зато про экологию и заботу о природе. Вообще, чёрт его знает, куда они их увозят: может быть, их просто используют повторно. Так, пара слоев картона. — Будем, ясен-красен, но пока только вон коробки разровняем. Поролон искать придётся, так ещё и чтоб сухой был, иначе гнить начнёт. — Н-да, — а вот с этим делом проблемно будет: стройки все далеко ведь. Вот, называется: «то одно, то другое». О, ещё и третье вспомнил. — А укрываться чем будем? — Эмм. А разве не у тебя одеяло? — Ну так оно ж маленькое. — Так тебе как раз. — И смотрит так удивлённо на меня — А Вы? Вы же выше. — У меня свое есть. — Эммм… Ну, хотя да, что-то я дичь полную несу сейчас. Зачем ещё нам одно одеяло по очереди использовать. — Да и мне в твоё, Юр, как в пелёнки, три раза завернуться хватит. — И он сипловато засмеялся, хлопнув себя по протезу. Я, как-то, до сих пор к его реакции привыкнуть не могу, если честно. Нет, ну посудить если: бездомный безногий иммигрант без какой-либо возможности свою жизнь улучшить, сам с себя рофлит. У меня «инвалид» всегда ассоциировался с чем-то совсем таким депрессивным. Сосед был на лестничной клетке, которого я только, когда он на балкон выкатывался в своей коляске и курил видал. Его потом обливали водой те, кто выше жил, так он потом взял и удавился. «Удавился». Вот, кстати, Будка ведь не помер, когда его били. Нет, точно помню: я его потом видел пару раз издали, только он себе чёлку ещё больше отрастил, до самых бровей почти. Но с тех пор в школе не появлялся, сказали, что на домашнее обучение перешёл, дабы не парились учителя из-за того, что немой он. А потом, через месяца полтора, нас всех на прощание с ним повели, — тоже, как сосед мой. А тут… — Чего задумался? — его голос меня словно разбудил, и я почувствовал, как чуть краснеть начал. — Да это.....просто ну… Ну, то, что ты смеёшься, — непривычно как-то просто… — Он на меня посмотрел, как на идиота какого-нибудь, хотя, может, и правильно посмотрел, раз я полгода такой «нереально правильно» сформулированный вопрос мариновал. — Ну ты, блин, как сказанёшь иногда… Если шутить не буду, то кому лучше будет? Мне — точно нет. Да и тебе тоже, скорее всего. Тут даже мне радоваться надо, а то, как пацаны бы в горах навсегда остался. Или — тут он усмехнулся чему-то, — в такие места, что хуже зиндана любого, попал бы. Сказав это, он повернулся, чтобы начать перебирать сегодня принесённую еду, а я сидел и пытался всё это осмыслить нормально. И вспоминалось то, что я по большей части забыть хотел, как страшный сон, вот только целый год не выкинешь просто так. Именно столько я после своего «просыпания» заново двигаться учился, чтобы незаметно было, что у меня после катастрофы тело не слушалось, а то мне все всё помогать рвались, как чего облегчить пытались: «ой, ну тебе же тяжело, у тебя же ноги еле ходят», — да будто я не знаю, что они у меня подкоситься норовят всё! «Ноги у тебя» — да, ноги, а ты рыжий, а у тебя глаз косой, а у этого цирроз печени — и что? Что от этого изменится, если ты себя, как презерватив пользованный ведёшь? Правильно, — ничерта. Или от того, что у меня ноги здоровые, я быстрей Карла Льюиса бегать начну? Нифигашеньки: как был 'задохликом', так и останусь. И переживать от этого, нервы себе портить? Да ну: ещё найду и без этого, от чего нервничать.***
.....Ха-а-ах.....пить. Пить хочу. Как же пить хочется, сил моих нет. Вдохнул через рот и словно наждачной бумагой возят самой грубой. Боли нет никакой, или просто мне так хреново, что просто уже не ощущаю. Господи, — как же пить охота. Вибрации в позвоночник передаются, — еду ещё, значит. Но сколько? День, ночь, или вообще уже по кругу меня катают? Глаза, глаза надо раскрыть. Давай же. Давай, дурья ты голова, — открывай. Веки, словно свинцом налили и слона сверху положили. Напрягаюсь снова, и они начали двигаться, но словно их клеем смазали прямо. Еле-еле поднимаю правую руку, которая как у куклы: пальцы сухие, почти деревянные, медленно ползут по лицу, словно плющ, цепляясь за все выступы. Дошли до век, толкаю, болезненно трескается короста, и меня встречает та же самая тьма, что была раньше. Хах: можно было даже не открывать. Но холодно…жуткий, мерзкий холод…нужно перевернуться. Так: тяну руку влево, чтобы раскачаться немного, отталкиваюсь и вот так перекатываюсь на живот. Холод обжёг спину, пробивая всё тело дрожью. Надо согреться как можно быстрей. Ставлю руки в упор, чтобы отжаться, чтоб хоть как-то разогреться. И опа-опачки: выпрямил руки, а потом ещё и ещё… Аргх! На пятом разе руки не выдержали, и я грохнулся о трясущийся пол вагона. Твою же мать: как же болит всё, как пить хочется. Не могу, не могу, — не выживу я в этот раз. «Человек такая свинья, что везде выживет». Дядя Паша всегда так на всё говорил, чего бы ни случилось. Даже, когда там ударялся обо что или под дождь попадали мы с ним внезапно. Всегда говорил и всегда готов был подстроиться под «новые вводные». Нет, — не могли его убить. Не видел я того, как он умер. Должен был, обязан был выжить, — не идиоты ведь те бандюки полные были. Хотя, вообще интересно с чего я их так заинтересовал? Мало ли бомжей ходит по Большому Яблоку, так ещё и шкетов. Это только внешне не видно, а так — толпы целые. А они целенаправленно меня искали. Но почему? Эссекс сеть раскинул на меня? Вероятно, но таких дебилов не стал бы нанимать. Сами узнали? Тоже бред. Кто бы им сказал, да и на 'потеряшках' мой фейс уже не совсем тот, что сейчас. Не знаю. Не хочется думать. Разве…разве если дядя Паша кому сказал про мои похождения ненароком, а там уже то-сё, пятое-десятое. Ну и решили остолопы, что я могу очень много стоить. Идиоты, правда, если оно так: мало чего я подхватил за эти два года. Правда, как он сам там сейчас: очнулся, а меня нет нигде? Искать же будет…наверное. Всё-таки, тебе по башке прилетает и бамс, — а пацан пропал… Ну и где я сейчас? Не знаю. Ничего не знаю. Просто мордой тыкаюсь, достало это всё.***
Почему-то сейчас мне вспомнилась Родина. Как в песне: «С чего начинается Родина»? Вот у меня, например, — с засыпанного сероватым снегом двора с парой проталин от теплотрассы, небольшой рощицы рябин, настолько рядом стоящих, что их ветки настоящий «навес» создают. Интересно, почему я о доме своём вспомнил? Погода нынешняя виновата, что ли? Наверное, ведь уж больно часто я видел это свинцово-серое небо, затянутое сплошным одеялом низких облаков, несущихся им самим лишь ведомо куда, выдувая из сначала подтаявшего, а потом подмёрзшего грязного снега остатки влаги и отдельных пушинок, вылизывая их до состояния причудливых остовов неизвестных тварей. И столь же знакомо мне место, где я нахожусь ныне. Не в том смысле, что был здесь, а в том, что слишком часто видел подобное. Голые стены с ржавыми подтёками, похожими на следы чьей-то крови, а может, — и являвшиеся ей, если судить по слухам, гуляющим в народе о спрятанных тут трупах, настраивали на сохранение бдительности, а арматура, высвободившаяся из своей бетонной темницы, походила на мясницкие крючья и капканы, расставленные на зазевавшихся дурачков, забредших сюда ради поиска «новых острых ощущений.» То тут, то там валялся всякий разномастный мусор: пластиковые вёдра, пленка, деревяшки, — и все они, как глазурью, были покрыты тонким снежным настом после недавней оттепели. Шприцы, бутылки, банки из-под пива и каких-то коктейлей вместе с образчиками современной наскальной живописи однозначно говорили мне, что я в обитаемом месте. И судя по всему, для каких-то околооккультных практик, — весьма частых, что любопытно, — это место не подходит. А вот для тех, кто занимается 'поиском кладов' — очень даже подходит. Настолько, что я невольно вспомнил, как маленьким такие же следы в подъезде находил, хорошо, что ума хватило не трогать. Хм, и вновь провожу рукой по серой бетонной поверхности намного холодней, чем тутошние семнадцать и шесть по Фаренгейту. Всегда холодная, всегда шершавая, и почему-то при любой погоде остающаяся влажной. Я что-то близкое впервые ощутил, когда мы с Катькой полезли в тот институт заброшенный, точнее, — она меня потащила, ибо «грызунам и овощам надо место темное и тёплое». Странные у нас с ней были отношения: то ли я был не в том ещё возрасте, когда начинаешь наслаждаться женским вниманием, то ли она мне просто не нравилась, то ли была пацанкой до такой степени, что я просто не мог к ней как к девушке относиться. Хм, снег пошёл. Семнадцать и шесть…лучше под него не попадать. Я не хочу сушить вещи. Ладно, во внутренние помещения, рукава в карманы и бочком-бочком. Но социальные apartments мне даже во сне тут не светит, как foodbank, да и как и моему guardian тоже. А почему? Да потому что он «outlaw». Правда я не знаю, он вообще в базах каких то числится? Неважно оно сейчас. Важно, что мне надо, как Шарикову: «молчать и слушать», что мне говорят. Нет, я, конечно, понимаю что тут вот у миграционной полиции, как и у пенитенциарных офицеров, нет АБСОЛЮТНО никакого права проверять документы, и, не дай Бог, тебя задерживать. Но всё же, всё же, всё же, — надо уточнить. Пойду-ка я на улицу, где мой 'legal guardian' решил посмолить небо легонько. Пролезаю обратно, где меня встречает знакомая уже потёртая слегка лыжная куртка, и немножко громче наступаю на снег. Хм, — и ради чего же он там такого руку так резко вперёд выбросил? Дай угадаю, выкинул бычок, ибо: «не дело мелкого приучать к сигаретам». Ну да, ну да: «дети видят — дети повторяют». Повернулся и на его обветренном лице, покрытом сеточкой морщин, уже это сосредоточенно-внимательное выражение, с которым он всю мою дурь выслушивает. — Well, Yura, Could we just sit here for a while? -Трудновато иногда его английский понимать, хотя уже и несколько месяцев общаемся. Как-никак, а три года в окружении бокалов в пластичном для мозга возрасте дают знать. — Of course, if you don't feel cold. — Он кивнул, крякнул и поставил оранжевую свою сумку на кусок того, что должно было быть ограждением лестницы, после чего пригласил меня присоединиться, что я и сделал со своим специально сохраненные рюкзаком ещё с детдома. Конечно, узнать его стало трудно, но функционал остался. — Дядь Паш: а уточнить можно, кого из законников нам можно не бояться от слова «совсем»? — В каком плане «не бояться»? — Ну…в плане того, что не пойдут, протирая руки, у нас всё проверять, только завидев? — Ну, мы можем только патрульным глаза мозолить. Если, разумеется не будем law-abiding citizens. Хотя разницу, думаю, видел между нашенскими и ихневскими. — Да. Правда, я опосредованно знаком с ихними, если честно. — Вообще, отличие практически во всем кроме формы, хотя, нет: форма у них тоже здорово отличается. Вот всё моё детство и юность каждый раз, глядя на милиционеров мне всё время хотелось просто подойти, обнять и плакать, потому что по-другому реагировать на людей в бесформенных сине-серо-бес-его-пойми-каких одеяниях, вечно мятых и даже со склада только взятых, но уже, — словно застиранных вусмерть, реагировать было невозможно. Но потом, когда в полицию превратили и когда чемпионат мира был по футболу, то там да: там уже какая-то крутость ощущалась. А вот брайтоновские… Ну я бы их прям антитезой нашим бы назвал. Форма у них прям «Форма» с большой буквы. Самому такую хочется носить Так в придачу, ещё и жирных нет: не таких как на карикатуре, а просто с обвислым животом, рыхлыми и дряблыми руками, пивной грудью. Но это пока что, к сожалению, ибо тут ещё Америка, которая «Америка», хоть и на излёте, а не «дом престарелых». Многие местные обычно просто сканируют местность на посту, а вот нашенские…лицо, плечи, пояс, ноги ты буквально видишь как у него глаза резко дергаются. И понятно, почему: местный или хотя бы давно работающий тут, знает, что такие места, — те ещё клоаки с точки зрения закона. Вот черт его знает, почему так, но в России и тут вообще отношения разное к преступности: тусят люди, свои дела делают, налоги платят и все такое. И бамс: в какой-то момент что-то с человеком случается, типа с работы уволили, кредиты нечем платить, или просто крышняк потёк двенадцать часов пахать как проклятый в аду, и он становится преступником. А у нас «не твоя заслуга-а наша недоработка», «не сопрешь не проживёшь» и разумеется: «Ну украл и украл, ты бы на его месте так же воровал». И как бы все такие правила принимают и по ним живут. Вот почему аборигены выискивают преступников, а в глазах брайтонских каждый человек и есть преступник. — Разумеется, дядь Паш. Нашенские другие, Гарлемские другие, а аборигены третьи. — Ну думаю что ты знаешь как себя с нашенскими вести. — Я слегка задумался, глядя на то, как ветерок игрался с куском полиэтиленовой упаковки, танцевавшей, как припадочная под его порывами. — В общем, да: в глаза не смотри, рожа кирпичом и «вообще-то я по делам иду». — Мы им ни в одном месте не впёрлись, а вот с попрошаек они очень даже не против дань срубить, как и с «пушеров». Но у попрошаек почти всегда «старший» есть из bratva, да и бригадным методом работают. Собственно поэтому работать попрошайкой, — очень плохая идейка: свалишь вот так, а тот, чья это «делянка» из-за тебя по башке получит, ну а потом уже получишь ты, но ещё больней. — А с ихними вдвое проще. — Я даже повернулся и ощутил, как от удивления у меня поднялись брови. — Проще? — Да, если на тебе не будет изгвазданных штанов и изорванных ботинок, и ты будешь держать нос прямо и не крутить головой, когда идёшь. — Как-то банально, если честно. Но отчего-то вспомнились бомжики на Курском вокзале, когда я на электричке ездил в универ, и какие они были засранные с ног до головы. — Просто, когда я говорю тебе о том, что тебе нужны новые вещи, в первую очередь я думаю о безопасности. — Я посмотрел на свои вполне себе новенькие ботинки, что были, между прочим, честно куплены. Можно подумать: а нафига? Так я отвечаю: нога растёт, колодка нужна хорошая, чтобы, как носок сидела, а без примерки этого всего не поймёшь. Ну, а когда примерил, нашёл, то выхода иного, как купить, нет просто. — Нам нужно благодарить парней, что сейчас сидят в тюрьме. — Следующая фраза дяди Паши меня вообще врасплох застала. — Это почему ещё? — Вот скажи мне, какая там у нас раскрываемость? — Ёпт…вот так вопрос. Тут я только гадать могу, если честно. — Ну…одно из…восьми? Не знаю, честно. По телеку только про убийства вроде говорят…а так про преступления вообще мало достаточно. — Проблема большинства преступников, в том, что они думают что точно попадутся. — А не наоборот? Ну, мол, «уж меня пронесёт»? — Скажу так: проблема общая. Либо человек боится каждый шаг делать и ошибается, либо в фатализм впадает, либо старается об этом не думать, в любом случае конец один. — Я задумчиво кивнул. Прямо, как в жизни — «закономерный и неизбежный». Но вопрос все равно остался один: а как тогда? И вопрос я этот и озвучил, почесав скулу и мимолётно посмотрев на арматурину, загнувшуюся в знак вопроса. — Да просто очень: с одной стороны, — понимать, что рисков тут вагон и тележка. В один молл не ходить чаще раза в месяц, в разной одежде быть, ну и выходить с тележкой. — Это прозвучало весьма даже логично, потому что примелькаться можно. — А ещё что? — А с другой стороны, — не быть умнее копов, а быть умнее десяти идиотов что себе дорогу в тюрьму проложили. — И вот тут я едва не расхохотался в голос, потому что это было точь в точь, как в главном правиле побега от медведя: не будь быстрее медведя, — будь быстрее своего товарища. — И вот поэтому надо шапку перед нашими сидельцами снять, ибо они планку задали. Вот кто будет тратить на поимку одного преступника столько сил, сколько на десять других хватит? Я задумался. Конечно то, что бешеной собаке семь вёрст, — не крюк, есть истина священная и прописная, но что-то мне говорит, что умный в гору не пойдёт, а умный гору обойдёт, а повысить раскрываемость за счёт лохов всяких и, тем самым, — начальство успокоить и себе прибавку получить, — гораздо проще. А в полиции умных людей немного больше, чем в среднем по больнице. — «Как часто» в плане чего? — Ты делаешь то, что их внимание привлекает. — А, — в этом плане. Я от осознания своей затупности шею почесал даже. — Ну, наверное, — раз в месяц или полтора? — Не. Я not about the crimes, а вообще. Вот смотри: появился новый человек на районе, раз другой? — Дядя Паша на это начал по своему обыкновению помогать себе руками, почти, как какой-то итальянец. — Ну, мало ли народу какого. Никто даже и не обратит внимания, честное слово. — Ну так скажу: десять раз появился, — уже и почти свой. — Я сидел, стараясь понять сам для себя услышанное и логику подвести. И ведь был резон в словах: я вот, например, никогда вспомнить не мог цвет полотенца на кухне, которыми каждым утром пользовался. Или соседей новых, когда они заезжали, никогда по имени не знал, в отличие от Дяди Лёши, Бабы Гали, Бабы Зины и далее по списку, хотя у меня было только 15 квартир в подъезде. Но я их встречал, «здрасьте -здрасьте» и побежал. А так даже лица не вспомнил бы. И вот тут меня словно кувалдой ударило по голове: это же прямо перед моим носом буквально лежит, а я беру и не замечаю. Лучший метод не попасться, — быть просто «фоном», «мебелью», «wallflower'ом». Хм, ну вполне очевидно… Лучший criminal, — это тот, кто ничем от civil не отличается. Даже тот же Джон Уэйн Гейси, которого всё казнить никак не могут, на первый взгляд — образцовый член общины просто. И так бы он и продолжал бы, если бы не прокололся один раз, а сколько ещё таких по миру бродит, — одному Богу известно. Может быть, это даже Ваш собственный сосед или тот красивый обаятельный парень, у которого нет отбоя от окружающих его девчонок, чьи пальцы находят в лесах самым случайным образом. — И наверное самое абсурдное, оставайся видимым чем больше тем лучше — Чё? Я захлопал глазами, глядя на встающего дядю Пашу. — А это почему? — Потому что не нужно им показывать, что ты опасен. Ты посмотри на этот город. Это же огромный Паноптикум: белые, чёрные, азиаты, рэперы, панки, гэнгста, «белые воротнички». — Я ещё раз посмотрел на свою куртку в паре мест испачканную чем-то. Нет, — уж лучше быть безобидной безделушкой в общем ряду, по которой взгляд скользит, чем главным экспонатом, а потому из фона, хоть и пёстрого, лучше не выделяться.***
И в глаза ударил свет… И мир заиграл…оранжевым…да, именно оранжевым цветом, прямо как когда на твое лицо с закрытыми глазами бьёт солнце. И Свет этот, — да, именно Свет, с большой буквы — не ослепляет, но согревает, возносит меня, как пушиночку. Но, как бы то ни было, но встречать посланников небесных с закрытыми глазами не слишком вежливо. Еле разлепляю веки, стараясь не слишком быстро, чтобы не так сильно ослепнуть, и каждая клеточка моего тела потеряла вес, исчезла вся боль, вся усталость. Почему? Потому что передо мной был подлинный ангел, идеал, совершенство, абсолют! Неужели я умер… Умер, а всё, что до этого было, — было чистилищем? Может быть, весьма может быть. Правда, ключника врат райских я не вижу, и перспектива мира иного меня не окрыляет. Хотя, сто́ит мне жизнь свою вспомнить, то прелюбодействовал я ой, как много. А как ко всему относился… Нет: рая мне не видать точно. А в обитель зла, что на два этажа ниже, я не хочу. Не хочу, не знаю, почему, но не хочу. Не хочу обратно туда к НИМ, только, чтобы они теперь меня коснуться могли. К НИМ — к этим чертовым тварям, хотя, лучше даже к ним, чем в очередь в Сбербанке! Этого нельзя делать никому, как и похода в поликлинику. Самые страшные места во Вселенной! Бррр, а если я тысячу ближайших лет проведу в нашем ЖЭК-е? Эй, госпожа Ангел: я ещё тут побуду! Не надо, не надо: рано Вы пришли, да и вообще: я пожить не успел! — Tommy, something’s really wrong… — Томми? Так оказывается, вот какая система у них: местных посылают, так сказать, — «локалов», чтобы проще было. А нашим как: из России вызывают или так обходятся? Ахахахахаха, — дошло: выдают полевой разговорник, чтобы и «хенде хох» и всё прочее, не отходя от кассы! Эх, — вот же удобно, что один из четырёх на английском шпрехает, а то чукча помрёт, и иди и ищи ангела Йынгардыбына, а он в отпуске. — What's wrong, Meadow? — А у Томми голосок приятный такой, бархатистый: самое то девчонок клеить с ним. — Are you fucking kidding me? Would you stop yelling from the porch and get your ass here?! — Какие, однако, словечки некультурные для такой белокурой и голубоглазой посланницы небес. — Oh, you really started up. Here, figure it out for yourself there. — И, словно извиняясь за разрушение моих ожиданий, она взяла меня на руки, и лицо моё прижалось к тому, чего в моей жизни давно не было: к мягким и упругим женским достоинствам хорошего размера. Ах! Меня ещё вжали в них, чтобы я насладился этим чудесным ароматом женского тела и упругостью и мягкостью! — Dickhead! — Хм, вот я почему-то уверен, что в русском раю ангелы матерятся, да так, что вообще не в мочь. Ну а как ещё Валере объяснить, что листья к златым древам припаиваются, а не садятся на саморезы? Никак. Так и живём. — Boo-boo-boo-boo-boo-boo. — Are you really kidding me? — Boo-boo-boo-boo! — It's not funny, jerk! — Boo-boo-boo-boo-boo-boo — А напарничек толк знает в юморе, это однозначно. — Woman! Звук шлепка по лицу прозвучал, как выстрел, но мне было, в общем и целом, на это наплевать. А теперь я ощущаю, что мы куда-то поднимаемся, судя по характерным раскачиваниям. Вверх, — стоим, вверх— стоим. И такая приятная лёгкость в теле, я аж не могу. — Did you find muddy sack? — А чего за мешок? С компостом для удобрения? Who am I? Some kind of ‘John Doe’ for you? No, but you'll look good in maid uniform, especially, — your rack! — That's a boy, you blind hog! — И даже тут мы, парни, от погоняла: «свинья», сказанном устами женщины, не избавимся. И есть, за что, в общем. — What??? What did you say, Meadow? — Ботинки стучат, хотя, ангелы вроде или босые или санлальки носят, а тут натуральные такие прям ботинки. — Dafaq! Oh, no-no-no…It's looks like a crupcan…Where d'd find't? — И начали строить из пулемета так, что Тина Канделаки кажется советским диктором. — Bring me shears. — И меня нежно, как хрустального, от опустили вниз, оторвав от восхитительных достоинств. Эх, — и даже тут облом нас поджидает. — For what? — To castrate you! Bring the shears! — Шаги рядом со мной я ощущаю через вибрации позвоночника, как змея, а потом я почувствовал, как что-то где-то внизу начала расходиться ткань, словно бы разрезают. Неужели покойники сюда в саване приходят? И кто пакует: надеюсь, что не USPS. Брр…как только саван мой раскрыли, то холодно стало так, как бывало по зиме или осени поздней, если выйдешь с кафедры во внутренний двор универа в одной футболке потной: до дрожи и сыро. Но что со мной делать собираются: ми́ром намазывать? Или там уже не надо ничего такого? Ноздри уловили сырость и свежесть, а затем моих губ и зубов коснулась она: прекрасная, чудеснейшая амброзия, наполнявшая меня жизненной силой и энергией. Как же…как же хочется плакать от счастья. Но плакать не стоит, потому что за слезами не будет видно того, как колеблются и колышутся при каждом движении таки прекрасные достоинства. Остаётся только жалеть, что тело молодое чересчур, да бессильное, какое на земле грешной было. А пока что вот ощущаю, как голове моей стало хорошо так, как я не помню, когда последний раз было и прохлада от лба по всему телу пошла, а от неё в три раза лучше даже стало, потому что углём себя ощущал из печи взятым до этого момента. — Bring me rehydrant… — Wha… — It's over hundred…No idea, how long he been there… — Дальше разговор утих, а перед моим взором, привыкшему к этому яркому свету, появилась она, — моя спасительница, и первым делом я пожелал извиниться перед ней, потому что не мог спокойно смотреть на её взволнованное лицо, круглое, словно один из сладких пончиков, какие я так любил есть когда-то может быть в другой жизни. Всё оно было без единого острого угла, но круглое и гладкое, словно просящее взять его в руки, ощутить его тепло, потереться своим носом о её, такой большой и тоже мягкий на взгляд, чьи крылья так мило дёргаются от волнения. А эти большие светло-голубые грустные глаза вот-вот готовые расплакаться от представшего пред ними далеко не самого прекрасного вида. А две выбившиеся пряди волос, похожих на колышущуюся под ветром пшеницу цветом своим, оприкрывали собой такие милые и даже чуть смешные оттопыренные ушки с двумя маленькими серёжками в них. А её одеяние, что любопытно, было не белоснежным, но небесно-голубым, плотно облегающим, словно вторая кожа. Со знаками на нём, сиявшими золотом, очевидно — для простоты общения с такими низкими существами, как я. И вот вновь она осторожно приподняла мою голову и прижала меня к своей прекрасной груди, отчего мне стало так легко и тепло на душе, будто все мои проблемы исчезли, стоило мне укрыться в ней. И так хотелось мне этого, так я жаждал этого, что и мысли иной не было в моей голове, кроме как не мешать ей совершать надо мной это милосердие не вполне заслуженное. — I'll really kill you, if it’s too hot… — Болтовня, но болтовню я пропустил мимо своих ушей, потому что не было у меня сил для того, чтобы внимать ей. Хм, не похоже на амброзию…скорее, — на очень крепко разбавленный лимонный сок. Что-то во мне засмеялось: ну не дурак ли я? Я что, — её каждый день пью? Нет. Может, что она так и должна на вкус быть. Так что пьём и привыкаем постепенно пить, тем более — дают ведь, денег не просят. Через некоторое время поток этой самой амброзии иссяк, и меня куда-то потащили. Я же лишь подчинился, потому, как мало, что от меня зависит в этих мероприятиях, предназначенных вероятно, для моей последующей встречи с ключиком райских врат. Хотя, попить ещё я был бы не очень уж и против. — Maybe we should take him to town… — Город? Хотя, если учесть, сколько людей умерло за эти годы, то в раю города должны быть. — No. He's too dehytrated and you know that both of us don't want to have any problems. Not with our 'record'. — Мне стало даже неловко от того, что я теперь являюсь их ответственностью. И то, что из-за меня у них могут случиться проблемы, ведь они привели такого грешника, как я, в место для более возвышенных существ. — Erm… — Dehydration is a state in which the body loses more fluid than it takes in. And judging by his condition, this boy've been in this oven for too long. Tommy, he won't make it...
