Слепой недопёсок

      Возможно, что я снова сглупил. Именно, что снова, а не опять.       Почему я так считаю? Ну, если взять и посмотреть вокруг, то устроенный мной погребальный костёр для той бабки, выглядит гораздо более подозрительно, чем, если бы я просто ушёл оттуда.       Откуда я знаю? Ну, пока я иду по неизвестному мне городку, находящемуся ориентировочно в штате Пенсильвания, (если я ненароком границу не пересек), придерживая верный велик одной рукой, то могу твёрдо и чётко заявить, что примерно три из четырёх домов, что я увидел, входили в категорию: «тут никто не живёт, мамой клянусь, дорогой». Остальная четверть принадлежала к группе неопределившихся, что удовольствия мало добавляла, признаться честно.       И всё равно, — гаденькое тянущее чувство того, что всё вокруг — декорации, не отпускало, потому что и кустики пока еще подстрижены везде, и домики только по местным меркам нежилыми кажутся, а по другим, — очень даже жилые.       Проверить, что ли? Нога как-то сама нащупывает кусок отколовшегося бордюра, а в душе возникает соблазн, — невероятный соблазн поднять, взять в руки его и вон в то окно, чтобы с дребезгом и звоном, да с водопадом стекла, — НЕТ! Нет: вдруг тут опять копы? Одному Богу известно, что творится в этом сраном месте!       Но даже это не так отвратно, как тишина, нависшая надо всем: густая и вязкая, как патока. Ни скрипа ржавой жести, колышущейся под порывами ветра, ни шелеста шин по асфальту, — ничего. Одно только гнетущее чувство одиночества посреди пустыни. Неужели, город-призрак какой-то? Но как-то странно: Филадельфия, судя по болтовне того Ушастика, совсем рядом, а с ней и пригороды всякие, а тут такой Чернобыль.       Хорошее я придумал сравнение, если брать в учёт тот факт, что день уже близится к концу, а воды я так и не раздобыл. «Лишь вода была б, вода», — смутно знакомая строчка сама собой всплыла в памяти, отсылая к совершенно непонятному времени, которого, вроде как, и быть не должно для меня, но не согласиться с ней у меня не получается: вода ой, как, нужна. И найти её, — первостепенная задача. Жаль, что вот способа гидрант пожарный открыть я не знаю, а то ведь стоят, понимаешь, кумачово-красные, дразнят, а и водопроводной водичке рад, а уж бутилированная вообще была бы сродни амброзии, особенно — когда денёк очень даже тёплый и без осадков.       Небо. Светло-голубое, но не переходящее в белый, как засвет на плёнке фотика. В принципе это достаточно хорошо, как и облака, похожие на застывший сигаретный дым: они замерли и не хотят менять форму, что для меня — очевидная радость.       А поводом для радости ещё служит и то, что ощущения какой-то тревоги у меня нет вовсе, и это несмотря на зияющие чернотой окна, похожие на почти беззубые пасти: трели, свисты и чириканья заполняют собой воздух и лаская правое ухо. Будь бы кто «покорневистей» — сразу бы весь ансамбль разложил по тому, кто и где поёт. А я только соловья знаю, — не моё это немного.       Странно это. Я, конечно, тоже ту еще музыку слушал: не классику, хотя вот Баха и Вивальди я для себя натурально открыл весьма внезапно, когда диплом писал. А так, — сначала 'Сковорода', чей концерт был первым концертом в жизни, потом бултыхался на уровне «удавки», 'печенек' и прочих «Линкин Парков», дальше уже в «Четвёрку» американскую, где потом надолго застрял, копая на полный штык в андерграунд. Выскочил резко через «Пантеру» на грув и индастриал, там побыл, выйдя на дарк-эмбиент каким-то боком внезапным. Про английскую классику и говорить нечего: «это знать надо, это бати бать!», откуда нырнул ещё и в хардкор-панк разной степени паршивости и долбёжки. А вот 'trve kvlt', как и всякий дэтграйнд с джентом не зашли вообще от «совсем». Хотя…хотя вот мелодик-дэт ранний у скандинавов вполне себе был, как и готика, но не «ширпотреб», а тру. Ну и по мелочевке всякой, расширяя горизонты по примеру незабвенного Клиффа: те же «удовольствия» гонял сутками на репите в один период жизни.       А птицы…Никогда не понимал удовольствия этого, что «пойти и послушать природу». Вот ну нет вроде гармонии, даже четкого темпа: то там, то сям чмокает что-то, пищит. Наверное, все равно, что кошачья какофония. Но почему-то не хочется, чтобы пение заканчивалось.       Так я и продолжал я идти, толкая своего железного коня, под пение пернатых мимо упорядоченных кусков железа, деревяшек, тканей и стекла, стремившихся разрушить непредусмотренные природой условности и прийти к более естественному своему виду, медленно становившихся кучей мусора, пригодного только, как топливо для костра какого-нибудь моего «коллеги», что решит тут отдохнуть. А, может быть, — уже и есть кто тут? И сейчас он смотрит на меня, сонно размышляя в диапазоне от сочувствия до, чего греха таить, — размышления о грабеже. Люди разные бывают на свете, как ни крути, всё-таки.       Новенькие ботиночки, конечно, то ещё удовольствие одевать на дальний переход, но, вроде бы, они уже примялись и более-менее сели на ногу, так что больше натирать точно не будут. На удивление не скажу, что в них мне жарко: ноге приятно-тепло, но парника не чувствуется, хотя я точно знаю, что в них можно даже в легкий мороз ходить без проблем. А тут сейчас солнце, птички, трава колосится — благодать и благолепие, а не погода.       Трава тут, кстати, почти нигде не выстрижена, а аккуратные островки, напоминающие футбольное поле, ничего, кроме настороженности, не пробуждают в душе, от того, эта разница режет глаза. И ещё больше их режет то, насколько местная трава отлична от той, что я видел в «Яблоке»: всегда чуть бурой от выхлопов, въедавшихся в неё и втягивавшихся из почвы, жухлой, больше напоминавшей входной коврик, полной следов высохшей грязи, веточек, а иногда и фантиков с пивными банками. Травы забитой, поставленной в положение едва переносимого всем обществом маргинала, что являлся раньше хозяином на всей этой земле.       Я усмехнулся: с такими «размышлизмами» в экоактивисты путь открыт, а мне мясо нравилось всегда.       Мечты о стейке прервал порыв ветра и оглушительный треск высохшего дерева, похожего на рогатку и стоявшего у совсем раздербаненного двухэтажного домишки без крыши. Гулкий удар оземь, птицы стихли, какие-то вообще улетели, промелькнув перед взором, а по моему телу пробежал ток. Быстрей отсюда, не дай Бог, ещё увидят в окно. Ускоряю шаг, по наитию сворачиваю на перекрестке налево, где виднеются более убитые дома. Через минут десять останавливаюсь, с ненавистью смотря на очередной гидрант. Что ж ты тоже, сволочь эдакая, не подтекаешь, а? Убил бы, гада.       Но моё желание пришибить несчастную чугуняку вопроса о поиске воды не сняло. Наоборот, — только обострило, так что надо бы мне шустрее двигаться к людям, — авось, разживусь. Передохнуть бы, только, маленечко. Оглядываюсь вокруг, однако никаких не совсем предназначенных для этого мест не нахожу. Нет, — можно и на крылечко сесть, но где гарантия, что туда какой-нибудь фрукт не вылезет из дома, дабы погнать пинками нарушителя частной собственности? Нет гарантии, даже несмотря на то, что видок у домишки ушатанный вдрызг может быть: «моя земля, мой дом, чего хочу, того и ворочу», и фиг ты ему чего скажешь. Да и просто можно сесть, а там в ту же секунду всё рухнет, короедами подточенное.       Не: мне травм, кроме тех, что есть, даром не надо, а башка у меня только-только заживать стала. Делать нечего, так что взгромоздился на гидрант, отчего, наверное, на этих самых местных певунов стал похож так отдалённо. Пташка перелётная, всеми битая.       Да и не просто пташка, а настоящий хозяйственный вредитель: взял и дом сжёг, вместе с его жительницей, пусть и отошедшей в мир иной. Причём, уже давно та бабка скончалась: никакого запаха разложения не было.       Но тут же возникает ряд новых вопросов, связанный с фотографией мальчишки в гостиной. Скорее всего, — внук, потому, как она была цветной. Значит, у старухи с высокой долей вероятности были родственники, но труп лежит уже не первый месяц. И отсюда вытекает очень грустный вывод, повергающий в некоторое даже уныние, потому, как понимание того, что твои собственные дети настолько отдалились от тебя, что даже понятия не имеют о том, что тебя не стало, а окружающих это не волнует вовсе, многое говорит.       Вот интересно, — о чём думала та старуха? О своей счастливой семейной жизни, полной благополучия и целомудрия, о яблочных пирогах, которые она пекла своему мужу время от времени, чтобы есть их в солнечный воскресный день под мурлыкание радио, передававшего рекламу нового «Шевроле»? Как ворчала она, глядя на то, как её дочка или даже сын сходят с ума, до дыр слушая записи «этих кривозубых англичашек»? И как она с содроганием думала о том, куда катится мир, теряющий благочинные устои и традиции?       А, может быть, вся её жизнь была полна разочарований, начиная с решения её родителей выдать её замуж за того, кого она терпеть не могла, превратившего её бытие лишь в поддержание фасада «счастливой семьи», где за закрытыми дверями случалось такое, о чём иначе, как с содроганием и говорить нельзя? И однажды она решилась сотворить нечто немыслимое, когда её супруг напился в баре до поросячьего визга, и смерть была для неё облегчением? А может быть, она потеряла его, оставшись с маленькими детьми на руках, и работала, не покладая рук, стараясь обеспечить их будущее, и в последний миг свой она переживала о том, как они будут жить без неё?       Трудно сказать, не имея ни малейшего понятия о человеке и не имея доступа к его вещам, что я так благополучно сжёг в приступе страха, заметая следы преступления, которого не было, совершив, тем самым, преступление против чужой собственности. Не зря же там стояла фотография мальчугана в кепке: явно какой-то потомок, что получил бы этот домишко в наследство, и перестроивший его, как ему вздумается. А, может, даже бы и снёсший его или загнавший со всеми вещами и мебелью в какой-нибудь банк, чтобы получить быстрее деньги для дома своей мечты.       И радовался бы он чеку, бросая мимолётный взгляд на уже чужой навеки ему дом, пока новый хозяин или риэлтор, уперев руки в бока, деловито осматривает доставшийся ему «актив», мысленно прикидывая, во сколько ему обойдётся найм бригады, что «вывезет к чертям весь неликвидный мусор», и какую сумму он отобьёт, сдав всё, что более-менее прилично, ближайшему старьёвщику. Ведь не будет же здоровый человек жить посреди всякого ненужного хлама, тем более — чужого для него.       И он будет по-своему прав, потому что у него есть свои собственные вещи, кому-то кажущиеся хламом и бесполезным мусором, но являющиеся для него дороже многих сокровищ: жестяная коробка для завтраков, первая бейсбольная перчатка, которую ему подарил отец в семь лет. А есть что-то, что принадлежало ещё его прадеду, приехавшему в Америку нищим иммигрантом, и что хранится, как последнее напоминание о том, что он вообще существовал в этом мире.       Так что то, что сделал я, можно считать настоящим «стиранием» из реальности той старухи, последнее напоминание о которой сейчас болтается в моём рюкзаке. Ну и родственники ещё будут её помнить живой, пока совсем не сотрутся сектора «студенистого диска», хранящие в нейронах информацию о ней, да и то потом одни только мазки крупные вместо портрета останутся.       Я даже книжку вспомнил невольно, ту самую главу с трактором, два раза перечитанную, где фермеры по щелчку вот так вот без домов оказывались, которые ещё их деды строили на земле вполне честно отбитой у индейцев всяких. А банк взял и скупил всё за долги, — и словно и не было никогда ничего там, а поля только. Одна лишь память и осталась. Как, впрочем, — и об этих никому не нужных домах тоже.       Я начал разглядывать один такой «ненужный образчик американского строительства», уже наполовину сгоревший, когда-то бежевый, а теперь почти весь закопченный, словно пирог у хозяйки-неудачницы. А ведь тоже, — много чего там внутри случалось и творилось, и что осталось навеки в его стенах. И никто ведь не скажет уже, а, может, — и не помнит уже, вычеркнув, словно и не было ничего: ни событий, ни вещей, ни людей, а одно пустое место было.       Горькая усмешка слетела с моих губ: пустое место. Зеро, нуль без палочки, причём, случится так с подавляющим большинством с исключениями настолько редкими, что их даже трудно за статистическую погрешность посчитать. Да и от них не останется ничего материального с течением времени, потому как сгниёт и заржавеет, а для иного расклада должно совсем уж повезти. Другое дело, — «письменные источники», как с тем же Юлием Цезарем, но тоже оно относительно, бессмертие это: реальный Юлий Цезарь в прах превратился, в пыль, но вот образ и действия остались, да так, что до сих пор мир на них стоит, а в кино его актёры крутые играют. И даже такие идиоты, как я, знают, что такой великий Юлий Цезарь был, а всякие историки-специалисты и подавно про него в курсе.       Но ведь не настоящий же Цезарь, всё равно, получается, а образ. Подробный, реконструированный, — но образ. Воспоминание коллективное, так сказать, отпечатывающееся в памяти десятков и сотен тысяч людей по всему миру в течение сотен лет.       Некая форма бессмертия, позволяющая человеку жить после того, как тело уже сгнило и стало едой червякам.       Мысль о еде крайне удачно совпала с призывной трелью желудка, затребовавшего в себя очередную порцию «топлива», а я начал рассуждать насчёт того, стОит ли съедать весь батончик или же половину. Чёрт: а ведь теперь мне на этот счёт даже посоветоваться ведь не с кем. Да, — не с кем, и сижу я один где-то в непонятном городке в Пенсильвании, смутно соображая насчёт текущего числа и не зная, когда я смогу поесть какого-нибудь замшелого мясосодержащего.       А ведь было время, когда я по расписанию ел, да ещё и только полезную жратву всякую: овощи парные, индюшатина, — где оно всё теперь? Там, далеко, — за забором, через который я перемахнул козликом горным. Зато свободный, да, только вот ночуешь, где ни попадя, да жрёшь не пойми что. И вот стоило оно того, а, кретин?       Но дальше, — больше. Судьба поржала с идиота такого и сжалилась: послала тебе, огузку такому, знающего человека, который тебя всему учил и нянькался с тобой, как с младенцем, за ручку чуть не водил, всё показывал! Не-а, не пойдёт: натравим двух дебилов, а идиота закинем за бес знает, сколько, миль от «Яблока» в Тьмутаракань, а он только сейчас вспомнил про то, что там человек еле живой, так его отметелили! Где он теперь: ждёт, в больницу попал или… А-аргх! Кретин ты безмозглый!       И эти два урода тоже! Башку проломили, оглох из-за них, — у них в мозгах их куриных клюнуло хоть что-то, что нельзя, бл*ть, так с детьми, тем более, — если им там ещё за меня и заплатили, наверняка?! Но зато потом хоть «пораскинули мозгами», аха-аха.хахаха, — твою же мать: до сих пор тошнить начинает.       А главное, — кто виноват во всём? Я, можно подумать? Да как бы не так: только вспомнишь эту паскудину в костюме с иголочки, и то, как он сокрушался тому удоду, что «попортили шкурку экземпляру». Тварь: а ведь по его заказу я в итоге в больнице провалялся столько, ложку, мать твою, заставлял себя держать учить, ходить заново на ногах будто ватных! Так это ещё цветочки! Почему, спросите? Так я отвечу: я там ОДИН оказался! ОДИН! Без семьи, потому что она вся в самолёте осталась!       И не просто так он ведь, — по заказу, за денюшки «добропорядочных богобоязненных» на благо «Града на Холме», чтобы «земля свободных» спокойно жрала хрючево в тошниловках дешёвых, да втыкало в футбол! Ненавижу Вас! Чтоб Вам в аду гореть, если есть он! Не, — правильно я дёру дал: неизвестно, что бы он ещё со мной там устроить решил, а так пускай лапу сосёт.       И ведь надо же так было случиться, что я лицо этой сволочи помню, что только его вообрази, то почудится, что он прямо вот здесь стоит передо мной, изучая, как какую-то мышь лабораторную, что он достал из общего вольера. Я ненадолго остановился на этой мысли, глядя на подхваченный внезапным порывом ветра пакет, старавшийся изображать из себя китайский фонарик. Содержание такого весьма внушительного и очень даже привлекающего внимания заведения нелогично без какой-то пользы. Ну, хорошо: допустим, — я ему был нужен, а остальные? Там ведь нас было больше полусотни, и приют старый был весьма уже в том плане, что давно работал. Куда потом выпускники девались? Строили карьеры? Внедрялись куда-то? Или, может быть, — он там и кроме меня кого-то «интересного» держал?       Я начал перебирать в памяти всех, кто там со мной вместе, так сказать, — «чалился», но никак не мог вычленить никого подходящего, да и вообще, — вычленить. Я же там сам с собой был в основном и с тем пухляком весёлым, спасибо тебе, Натти, ещё раз за «мягкую посадку», скотина. Особенно, — за заикание, из-за которого меня «Тягун» звали, потому что говорил поначалу с большими паузами.       Внезапно, словно магниевая вспышка, вспомнилось кое-что: я же не один там такой был! Да, — не один, потому что там ещё один пацан был с приколом речевым, правда, помладше меня. Тоже икал, но иначе, словно… Словно подквакивал, что ли? Ну, — точнее и не опишешь, наверное. Он там часто так прибивался к нам с тем парнем: ничего не делал, не встревал, просто тусил рядом так и иногда чего-то «квакал» и лупоглазил помаленьку. Как же его звали: Мори, Морфи, Морти? Вроде бы, — всё же Морти, и фамилия заковыристая. Помню, что у него рот большой был очень и кожа такая желтушная немного. Болел, видимо. Интересно, — где он теперь, да и жив ли вообще?       Не знаю. Ничего не знаю. Всплыл он в моей памяти, как лягушка внезапно за мухой, и обратно исчез в тину, где все остальные обретаются. Вон как в том доме впереди и слева, в пустых оконных рамах которого стоят черные мешки с мусором. Хлам, хранящий в себе хлам, подобное к подобному. Прошлое, которое так и останется в прошлом навсегда, не сумев запечатлеть себя на фотоплёнку. Только в памяти останется, пока и она не забудется.       Трель желудка меня опять известила о том, что я грешным делом за своими размышлениями позабыл о такой вещи, как еда. Опять. Что-то вот занесло меня на философию, когда сам сижу, бес его знает, где, на каком-то пеньке посреди заброшенного города, так ещё и без какого-либо запаса воды. Отлично, просто зашибенно. Я почесался в районе левого уха: с причесоном тоже что-то думать придётся. С одной стороны, — морока, с другой, — будут длинноволосого искать, а я уже обритый. Но вот с едой надобно мы мне что-то делать.       Эх, — а ведь было время: жрал «ананасов с рябчиками», ну, это я так, — образно. А вообще питался сплошь здоровой пищей: салаты, мясо тушёное, картошки умеренно, дабы не стать бочкой с салом. Хотя вот по яичнице я скучал, да. Я даже зажмурился невольно: во всю сковороду, в палец толщиной на разрез, шкворчит, шипит, брызгая в тебя жиром от колбасы варёной, что плавает там, как розовые айсберги, а сверху зеленушечка всякая разная, — и потом, захлебываясь чёрным сладким чаем, ешь её вприкуску с хлебом белым поджаренным на той же сковородке, желток им вымакивая! И помидорки, — помидорки, на долечки порезанные, как же забыть можно? А потом вымазать всё корочкой, и балдеть, сидя в кресле, допивая долитый душистый чай с чабрецом, зная, что торопиться некуда, потому что выходной день… Как же давно это было!       Я мотнул башкой, поелозив по волосам, куда, как мне показалось, попал лист сухой: давно-то давно, а не так уж и давно. На День Рождения мой, который в августе был, я себе самолично сделал…А почему, — в августе? У меня же день рождения всегда был на День Независимости, даже шутили все, что «америкос»!.Ну да: американец. А кто ещё? Как это кто, — русский ведь! О чём это…       Бабах! Грохот совпал с резким коротким импульсом головной боли, шилом вошедшей в темечко. Резко вскочил, в виски вступило, но от страха рванул куда-то вперёд, не разбирая дороги, лишь бы подальше от чего-то, вспугнувшего птиц!       Пробежал так домов пять примерно, пока на повороте не упёрся в одноэтажную заброшку бурого кирпича с заколоченными окнами и приоткрытой дверью, что меня не просто приглашала, — тянула, звала к себе, умоляла в неё зайти. И, чёрт возьми: я ответил на приглашение, нырнув во тьму, что приняла меня своей прохладой и легкой сыростью. Как же хорошо-то-а, да после солнца!       Проморгался, дабы глаза чуть привыкли к недостатку света, и пошёл осматривать дом, хотя смотреть тут особенно и не на что было: мусор, тряпьё, сломанная мебель, на смежной с залом кухне даже холодильника нет с плитой, — увезли с собой или растащили. Но вот на пол приходилось постоянно поглядывать, дабы не наступить на вероятных спящих крыс, которых я услышать, увы, не смог бы.       На входе в коридор я чуть смех мироздания не услышал: пустая бутылка воды и пачка из-под чипсов. Пустые! Вашу же… Со злобы пнул эту дрянь так, что она от двух стен отскочила! Сволочь, паскуда, тварь! Хотя, если тут есть пустые, то, значит, кто-то где-то что-то ел. И мог что-то оставить целым. Искать! Искать, но осторожно, иначе напорюсь на гвоздь здоровый какой-нибудь!       И вот так вот наткнулся, не поднимая ног от пола на пакет, чьё содержимое отозвалось на лёгкое нажатие весьма характерным звуком наполненного чем-то пластика. Ну-ка, ну-ка, ну-ка…ай, да я: вода! Вода, водичка родненькая, сейчас напьёмся, — стоп: мало ли, сколько они тут лежат, протухнуть могла. Но всё равно взять стоит с собой, хоть руки вымою, а потом перелью нормальную воду. На велике корзинка есть, туда положу. Тут я замер, похлопал зачем-то себя по карманам, а потом по лбу, потому что велик-то, велик-то у того крана остался! «Идти или нет» даже вопрос не стоял, потому что уж точно проще на колёсах, чем на ногах, а ещё и то, что меня ничего не тянет этого не делать.