Как выглядит искусство?

Олег, устало вздыхая, заполняет очередной протокол об административном правонарушении. Ему даже не нужно подглядывать в паспорт нарушителя общественного порядка – помнит все данные наизусть: почти каждую неделю отлавливает этого рыжего парнишку в течение двух последних месяцев. Сергей Разумовский – именно так зовут этого вандала, гордо именующего себя уличным художником – за это время успел стать худшим кошмаром их отделения и сотрудников местного ЖЭКа: он не просто расписывает стены какими-то невнятными тэгами, а поднимает исключительно остросоциальные темы в своих рисунках: и про коррупцию во власти пишет, и карикатуры на губернатора рисует. Всё это в быстрые сроки закрашивается, но перед этим вирусится в соцсетях, собирая десятки, а иногда и сотни тысяч просмотров, чем их начальство, естественно, недовольно. Несмотря на высокую художественную активность Разумовского, ни одному другому полицейскому в участке ни разу не удавалось его задержать, и поэтому Олегу его коллеги одновременно и завидуют, и сочувствуют: хоть поймать Сергея на месте преступления и считается почётной задачей, общаться с ним после задержания никому не хочется: второго такого въедливого, знающего свои права и качающего их каждый раз гражданина попросту не найти. Закончив наконец с оформлением протокола, Олег протягивает его Сергею: - Готово, можешь ознакомиться. Тот, как и всегда, тщательно вчитывается в текст, щурит глаза – ищет, к чему бы придраться. Олег ехидно усмехается, видя, как коварная ухмылка спадает с лица Разумовского – уж в этот раз он точно не сможет найти, к чему прикопаться! Олег ненавидит копаться в бумажках, а с этим рыжеволосым художником оформление протокола всегда превращается в сущую пытку. Олег каждый раз чувствует себя глупо и злится, непонятно, на кого больше – на себя или въедливого Разумовского; всё-таки не надо было поддаваться на уговоры своего армейского друга Игоря, и идти работать в полицейский участок после ранения на службе по контракту: все эти бюрократические проволочки – совершенно не его. Ухмылка пропадает с лица Волкова, когда он видит, как озаряется лицо Сергея: - Вот, нашёл! Вы кое-что забыли написать! – Довольно светится он. Олег лишь тихо выругивается себе под нос: - Да блядь… Сергей лишь хитро сверкает глазами и хихикает: - Не выражайтесь так, товарищ начальник. Вам не к лицу. Олег лишь закатывает глаза: - И что тебя на этот раз не устроило? Сергей, до этого момента сидящий на стуле напротив Олега, приподнимается и тянется к Олегу через весь стол, берёт ладонь Олега в свою руку – тот дёргается от внезапности, но руку не вырывает, лишь чувствует, как у самого Сергея руки слегка дрожат, передавая дрожь и ему; наклоняет голову к Олегову уху и едва слышно, томно выдыхает: - Вы так и не вписали туда свой номер телефона, Олег Давидович. - Тебе самому не надоело? – Вымученно спрашивает Олег, расцепляя их руки и отодвигаясь назад в своём кресле; Сергей при каждом задержании изводит его какими-то двусмысленными шутками и неловким флиртом. Видимо, хочет из себя вывести, или хоть как-то оторваться и отомстить за задержание. - Ну, мой номер Вы знаете, но так ни разу и не перезвонили. – Сергей нарочито дует губы в обиде, но тут же следом закусывает губу и кидает очередной кокетливый взгляд. – А мне так хочется угостить Вас кофе или чем послаще… - Давай на выход, сластёна. – Олег поднимается с кресла, накидывает куртку и выругивается, глядя на часы: засиделся сегодня допоздна. На выходе из участка, видя понуро плетущегося перед собой Разумовского, он окликивает его, заранее зная, что пожалеет о своём порыве доброты: - Слышь, художничек, у тебя хоть деньги на такси есть? Метро закрыто уже. Тот лишь театрально разводит руками в разные стороны: - Откуда? Мы, художники, народ голодный. - Запрыгивай тогда. Адрес твой я знаю, можешь не говорить. – Олег усмехается и открывает дверцу своей машины перед Сергеем. Уговаривать Разумовского не приходится – он тут же с радостью запрыгивает в салон, пару минут они даже едут в тишине, пока Сергей заинтересованно рассматривает салон. Он замечает спортивную сумку на заднем сидении авто и интересуется: - Так ты спортом занимаешься? Теперь понятно, почему у тебя тело, как у божества. - Хватит чушь нести, Серёг. – Олег пытается непринуждённо улыбаться, но чувствует, как предательски краснеют кончики его ушей от абсолютно издевательского, по его мнению, комплимента. – Давай лучше о твоём искусстве поговорим. Ну вот зачем ты изрисовываешь весь район этими своими лозунгами? Если хочется самовыразиться, можно же действительно что-то красивое нарисовать, согласовать это с администрацией. Ты же парень и правда талантливый, хоть и проблемный – видел я твоё личное дело: в хорошем универе на программиста учишься, ещё в детстве кучу наград и конкурсов выигрывал, в том числе художественных. - Во-первых, искусство – это, прежде всего, то, что вызывает у людей сильный эмоциональный отклик – а мои работы его безусловно вызывают, видел все эти репосты, лайки и комменты в сети? Если искусство не вызывает эмоций, желания его рассматривать, обсуждать, иногда даже трогать – значит, оно не достигло своей цели, не затронуло струны человеческих душ. А во-вторых, я ведь пытаюсь жизни людей лучше сделать, чтобы все глаза открыли, наконец, на наш режим. Все ведь себе уши затыкают, ходят, как зомби, по своим делам и не видят, как рядом с ними сильные мира сего растаптывают жизни таких же простых людей. - Ты думаешь, хоть кто-нибудь оценит твои жертвы? – Грустно усмехается Олег. – Люди в принципе – существа неблагодарные, а тех, кто говорит правду, разбивает им розовые очки, они вообще ненавидят всем сердцем. Не чинушей, из-за которых они живут в жопе, а именно таких, как ты, Серёг, которые им на эту самую жопу указывают. Поймает тебя однажды кто-нибудь, кроме меня, и вместо административки влепит уголовку, как и положено за все твои политические перфомансы – что тогда делать будешь? Похеришь свою жизнь на пустом месте. Поверь мне, Серый, оно того не стоит. И ни одна душа за тебя не заступится, кроме меня по дурости, разве что. Я ведь, как и ты, детдомовский, по себе всё знаю. Сам много что в жизни проебал по молодости. – Тихо добавляет он, и ободряюще треплет Сергея по плечу: видит, как тот приуныл от его речи. Они едут пару минут в тишине, пока Разумовский не нацепляет на себя снова привычную кокетливо-дружелюбную маску: - И всё-таки возвращаясь к теме физиологии: между прочим, хорошо сложенное атлетичное тело тоже является в своём роде искусством. Уверен, ты любым греческим Богам дашь фору. - Ты меня голым не видел, так что судить не можешь. Поверь, ничего красивого в моём обнажённом теле нет. И вообще, часто ты меня голым представляешь? – Усмехается Олег, и, видя, как у Разумовского чуть пунцовеют щёки и взгляд упирается в пол, радуется: неужели и у Олега наконец получилось его смутить. Впрочем, ненадолго: тот поднимает взгляд на Олега, смотрит своими пронзительными голубыми глазами и говорит уверенно: - Постоянно. Уверен, ты себя недооцениваешь, и на самом деле твоё тело – настоящее искусство. Мы можем это вместе проверить. Зайдёшь на чай? - Откажусь. – Возражает Олег. – И правда, заканчивай уже и со своими граффити, и с тупыми подкатами – ладно со мной, но с другими они тебя до добра не доведут. - Другим я такого не предлагаю. – Отвечает Сергей, и смотрит на Олега абсолютно серьёзным взглядом, таким, которому так сильно хочется верить; Олег запрещает себе верить. - Спокойной ночи. – Бормочет он себе под нос. - И тебе сладких снов. – Шепчет Сергей, быстро клюёт Олега в щёку и выбегает из машины, громко хлопая дверью, раньше, чем тот успевает как-то отреагировать. Щека Олега полыхает огнём в месте поцелуя всю дорогу до дома, и дома тоже; он ложится спать, не умывшись, лишь бы подольше ощущать эфемерное прикосновение мягких губ на себе. Олег ничего не понимает в искусстве, но каждая работа Сергея отпечаталась горящим клеймом у него в душе. Два выходных дня подряд ощущаются вечностью; Олег ловит себя на мысли, что постоянно думает о взбалмошном художнике. И ведь не только эти два дня: все два месяца их знакомства, просто раньше не признавался даже самому себе. Ругается на себя: запрещает себе мысли и чувства о нём, Сергей ведь просто с ним играется, подшучивает над туповатым ментом… Тем не менее, Олег бежит на рабочую смену, чуть ли не виляя фантомным хвостом: возможно, сегодня снова его поймает на улицах города, и снова проведёт с ним несколько часов за оформлением протокола, с тупыми подкатами и шутками. Нальёт ему кофе, угостит печеньем, а если повезёт и будет поздно, то снова подвезёт до дома… Сладостное предвкушение разбивается о жёсткую реальность: Олег не верит своим глазам, узнавая в рисунке на стене полицейского участка самого себя – не просто себя, а себя совершенно без одежды. Кто нарисовал эту похабщину, всем смеющимся коллегам, толпящимся на улице и рассматривающим граффити, это также очевидно, как и Олегу. Олег на граффити красивый (намного лучше, чем в жизни, горько думает Олег), детальный и мгновенно узнаваемый. От чувств жгучего стыда и унижения кровь приливает к лицу; Олег мгновенно закипает: - Я его убью! – Яростно рычит он, и слышит, как коллеги радостно улюлюкают ему вслед и желают успеха в разборках с Разумовским. Он сразу направляется к дому Сергея, быстро поднимается по лестнице на нужный этаж и тарабанит в дверь, напрочь игнорируя дверной звонок. Дверь ему открывает явно ожидавший его визита Разумовский. Он притворно расширяет глаза и наигранно спрашивает, пропуская Олега внутрь: - Олег, какими судьбами? Не ожидал тебя здесь увидеть! - Какого чёрта ты творишь. – Рявкает тот в ответ, прижимая Сергея к стене, встряхивая его за плечи. – Думаешь, издеваться надо мной – это смешно?! - Тебе не нравились мои предыдущие работы. – Спокойно отвечает Сергей, выдерживая его гневный взгляд. – И я решил нарисовать то, что действительно считаю искусством. Олег в слепой ярости отстраняется и стягивает с себя футболку, обнажаясь по пояс, обнажая полученные на войне шрамы, обнажая душу – вот он я, какой есть, перемолотый жизнью, уставший от неё, а ты ведь такой молодой и полный энергии, ты ведь не примешь меня. Не примешь ведь? - Это уродство, по-твоему искусство? – Шипит он на Разумовского. Сергей ничего не отвечает, лишь смотрит на его торс, и в глазах его читается… восхищение? - Олег, ты что, правда считаешь это уродством? Ты прекрасен. – Неверяще выдыхает Сергей, и несмело скользит ладонями по прессу. – Можно? – Также смущённо спрашивает он, и Олег, не верящий в его реакцию, не понимающий сам себя, лишь кивает в ответ. – Тебя совсем не портят твои шрамы. Ты прекрасен – и внутри, и снаружи. Олег смотрит Серёже в глаза, пытается разгадать, что у того на уме – и не видит прежнего напускного веселья, лишь трепет от невесомых прикосновений к нему, Олегу, и, кажется, где-то в глубине небесной синевы плещется страх – страх быть отвергнутым и высмеянным. Олег столько раз замечал этот страх у себя в глазах – после каждой встречи с Разумовским, как минимум. Как он раньше не замечал того же в глазах напротив? Или он всё-таки сейчас это сам додумал? Сомневаться в себе сейчас совершенно не хочется. И Олег рискует. Прижимается отчаянно своими губами к Серёжиным, вкладывая в поцелуй все свои невысказанные чувства, всю скопившуюся за годы одиночества нежность, всю скопившуюся страсть. Чувствует, как тот отвечает ему пылко, чувствует – он ведь тоже всего себя в поцелуй вкладывает – возьми меня таким, какой я есть, несуразным и смешным, наивным и сумасшедшим, не отталкивай больше, не отпускай. Олег клянётся самому себе, что никогда не отпустит. Серёжа покрывает поцелуями каждый задетый участок его тела, прижимается нежно, будто к святыне – Олег совсем не святой, но для Серёжи хочется им стать. Больше, чем принимать любовь, хочется лишь её дарить. Поэтому Олег, с трудом соображая, отрывает Серёжу от своего пресса и целует-целует-целует его сам: в тонкие губы, изгибающиеся в лёгкой улыбке; в нежную белоснежную шею, окрашивая её багряными следами – и это выглядит лучше любого полотна великих мастеров прошлого, настоящего и будущего; покрывает поцелуями ключицы, аристократично выпирающие вперёд; и, наконец, стягивает с Серёжи футболку и покрывает поцелуями аккуратные розовые соски, вырывая из того приглушённый всхлип – и Олег думает, что музыки прекраснее он в жизни не слышал, пока Серёжа не говорит ему прямо в губы следом: - Я всю жизнь только тебя искал. Не ожидал, что найду в полицейском участке. Олег отвечает с искренним сожалением: - Прости, что я сам тебя не искал – и спасибо, что ты сам нашёлся. Будешь моим? Серёжа в ответ лишь смеётся заливисто, искренне: - Дурак! Я и так уже давно твой. Олег просыпается, как обычно, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь тоненькие занавески. Приятным волнением на него обрушиваются воспоминания о вчерашнем дне – поверить невозможно, они вчера с Серёжей… Он тут же поворачивает голову вбок – посмотреть на него, и у Олега воздух вышибается при виде этой картины: Серёжа лежит в расслабленной позе, руки его раскинуты по бокам от подушки, а волосы уложены на ней встрёпанными медными волнами; солнечный свет падает прямиком ему на лицо, подчёркивая россыпь ярких веснушек, щедро осыпающих Серёжины щёки и нос, освещая, как трогательно дрожат его ресницы и едва заметно шевелятся от безмятежного дыхания губы. Кажется, картины красивее Олег в своей жизни не видел. Олег, кажется, наконец понял, как выглядит искусство.