Нежность в твоих руках

С друзьями прощаются долго и обстоятельно. Циньсюань, краснющий от шампанского, крепко целует в обе щеки, виснет на шее и продолжает что-то весело рассказывать, пока такой же красный, но абсолютно трезвый Хэ Сюань пытается засунуть его в пальто. Фэн Синь с Му Цином, тихо переругиваясь над чем-то своим, непослушными руками завязывают друг другу шарфы. Пэй Мин, как самый вменяемый (да и приехавший, по правде говоря, в качестве трезвого водителя), так уж и быть, соглашается развезти всю пьянь по домам — в обмен на видеозапись определённых фрагментов сегодняшнего вечера. Се Лянь стоит в сторонке, посмеиваясь в воротник пуховика, а когда всех нагулявшихся усаживают в машину и отпускают с миром, прислоняется спиной к фонарному столбу. Замёрз. Устал. Счастлив. Пока Хуа Чэн диктует в телефон адрес ресторана, он растирает руки. Несколько дней назад Пекин накрыло снегом, и его накрыло тоже. Не так, как в первую зиму в новом городе, но и в Шанхае сугробы не то чтобы были. И восторг от него не иссяк ни через год, ни через несколько. — Саньлан. Саньлан, смотри. На рукав опускаются две снежинки, зацепившиеся друг за друга лучиками.  Се Лянь прикрывает ладонью рот, чтобы не растаяли. — Красиво, правда? — Красиво, гэгэ. Очень красиво. Хуа Чэн не на снежинки смотрит. Ему есть, кем любоваться. Своим прекрасным гэгэ. Если так подумать, он и не помнит, когда гэгэ стал его. Просто в один момент у них в сумках появились ключи от квартир друг друга, а сам он обнаружил, что после долгой прогулки Се Лянь заснул в его гостиной, на его диване, в его толстовке и с его щенком в обнимку. Ну и сам тоже, разумеется, стал его. Влился в жизнь медленно, тягуче. Еле встаёт с постели после бурной ночи, подставляет сонное лицо под ласковые поцелуи и сам целует так, что сердце замирает. А когда Хуа Чэн смотрит на отметины на тонкой шее, то с наслаждением в который раз осознаёт, что это всё его. Его восхитительный гэгэ. В машине тепло, жарко даже. Кожу покалывает от перемены температуры, а волосы намокают. У Се Ляня глаза блестящие, захмелевшие, дыхание частое, а ещё руки подрагивают мелко. Он не пьянеет от алкоголя. Он пьянеет от атмосферы, от родных людей вокруг него. От звенящего в воздухе чужого смеха. Когда ему хорошо, это видно. Это красиво. Хуа Чэн без капли стеснения пристально рассматривает красоту рядом с собой. Едва заметные ямки от очков на переносице, аккуратный, чуть вздёрнутый нос, подрагивающие ресницы на глазах, которым, кажется, достаточно только долго моргнуть, чтобы закрыться до утра. Губы красные от мороза, и Хуа Чэн бы подумал, что Се Лянь вот-вот уснёт, если бы не цепкий, внимательный взгляд.   Такого гэгэ хочется долго-долго обнимать, целовать и греть под тяжёлым одеялом. Хочется держать в своих руках под шёпот «я люблю тебя, так люблю» на ухо и с утра поить вкусным чаем.        Се Лянь несколько раз переводит на него взгляд, но отворачивается к окну, пряча в пушистый шарф улыбку. Хуа Чэн её видит. Очень хочет коснуться её губами. Се Лянь не поворачивается. Потому что то, как Саньлан на него смотрит, выдержать невозможно: его окатывает таким теплом, что голова кружится — хотя самое крепкое, что он пробовал сегодня — поцелуй украдкой, со вкусом виски, пока все в ресторане прильнули к панорамным окнам. Салют совсем рядом был.      Он знал, что переезд с побережья многое изменит в его собственной жизни. Не знал о том, что столько чужих тоже затронет. Хуа Чэн усаживается поудобнее, сползает ниже, чтобы уложить голову ему на плечо. Теперь настал черёд Се Ляня любоваться чужим лицом. Он разглядывает тёмные густые брови и в спокойствии закрытый глаз. Нос прямой, с небольшой горбинкой и приподнятые скулы. Идеально. И его, только его. Хуа Чэн терпеливо ждёт. Се Лянь не может удержаться. Наверное, всё из-за смены погоды. Или космических бурь. А, может, он просто перегулял сегодня. Или слишком влюблён. Кто ж его разберёт.      Что-то внутри переворачивается, когда он наконец льнёт ближе, накрывая чужие губы своими. Саньлан вскидывает брови, улыбается в поцелуй. Целый вечер ждал. Вот, дождался. Он тянет руки, опускает одну Се Ляню на талию, притягивает ближе, вжимается телом в тело. Чтобы совсем правильно стало.        Се Лянь вздрагивает от такого и малость отстраняется, но Хуа Чэн тянется вслед за ним и не даёт разорвать поцелуй. Чувствует, как в груди напротив зарождается тихий смех. Хорошо, Господи, до чего же прекрасно. Се Лянь крепко хватается за него, руки ещё сильнее дрожат. Не от холода — от фейерверка чувств, удовольствия, Саньлана. Слишком много Саньлана у него в крови, катострофическая передозировка. Хуа Чэн склоняет голову набок, Се Лянь ловит его свободную ладонь губами, прижимается к ней щекой. Автомобиль подбрасывает на лежачем полицейском. Лицо Хуа Чэна перекашивает в улыбке, он открывает рот, но Се Лянь неожиданно хватает его за воротник и затыкает, прижимаясь к губам. Тот вздрагивает от неожиданности, когда нижнюю обжигает укус. — Ещё одна шутка, — выдыхает Се Лянь, отстраняясь всего на сантиметр. — Одна  шутка, Саньлан, в которой будет слово "стоячий", и мне придётся попросить шофёра  высадить тебя из машины. Хуа Чэн скалится, сверкая клыками: — Гэгэ будет скучать. С ума ведь сойдёт без меня. — Постараюсь уж справиться как-нибудь. Поцелуй снова горчит шампанским — и невыносимо сладкий одновременно. Хуа Чэн игриво кусается в отместку, почти рычит, осторожно сжимает волосы, скинув шапку. Забирается холодными руками под куртку и свитер. Се Лянь фырчит и вырывается, конечно, для приличия. Ближе ластится. Когда они сталкиваются лбами, дыша друг другу в губы, Се Лянь ласково потирается кончиком носа о нос Хуа Чэна. — Извинись перед водителем, — шепчет он так тихо, насколько позволяет тяжёлое дыхание. — Почему это я? — так же тихо спрашивает Хуа Чэн, глядя ему в глаза. — Потому что. — Ладно. Перегородка между водительским и пассажирскими местами, оказывается, давно уже любезно опущена. Се Лянь всхлипывает от стыда и прячет в ладонях пылающее лицо, пока Саньлан с бархатистым смехом покрывает поцелуями его лицо и руки.