Good boy

      Кабинет уютнее камеры, но идти на уступки никто из них не может: наручники на запястьях сидят достаточно плотно.       — Ты же был хорошим мальчиком, Трэвис?       Тон ее ласковый, мягкий. Шепчет на ухо, после чего губами касается мочки игриво, и нутро обдает диким жаром.       Диван скрипит: Хэккет, изголодавшийся, подается бедрами навстречу, если хотя бы кажется, что Лора к нему прижимается. Та спешит отстраниться, едва уловимо смеется в скулу и красноречиво молчит — если хочет получить что-то, должен быть послушным.       Его тюремная романтика привлекает мало, ее же, как оказалось, дико заводит; сильнее — только то, как он выдыхает рвано, стоит ногтями провести по холке и повторить лениво:       хороший мальчик.       Мальчику как следует за пятьдесят, у него кровь на руках и изматывающая ответственность перед близкими на плечах.       Лоре едва ли за двадцать, но в остальном они до безумия похожи.       Лора кусает изгиб шеи с силой в отместку за собственные следы с позавчера, прихватывает кожу на кадыке, и сердце снова спускается в Ад:       честное слово, позволил бы себя загрызть, не будь у него планов на это полнолуние.       Кирни закованными руками обнимает за шею, перебирает темные пряди преувеличенно ласково, после чего тянет от себя — в черноте его глаз зверь не выказывает голода, а только терпеливо ждет, когда его накормят.       У шерифа руки осторожные, будто искусства касается, а у самого в голове мысли, крайне далекие от прекрасного: впиться, вгрызться, надломить, испить без остатка и поселиться между ребер, откуда не вытащить за хвост.       Будь у Хэккета оный, он бы им мотал из стороны в сторону как счастливая псина, и Трэвис даже не чувствует стыда — сжимает пальцы на боках, забравшись под футболку, и в поцелуе отдает больше, чем когда-либо получал.       На мгновение Кирни жалеет, что не может быть везде и всюду — наручники мешают; обвилась бы змеей вокруг его шеи вместо веревки долга и соскользнула бы, ниже и ниже. Как ему обязательно понравилось бы, до грудных сорванных стонов — с ее-то издевательским языком и его монструозным тактильным голодом.       Вместо этого обхватывает коленями его бедра теснее, смотрит в глаза прямо и без зазрения совести стонет, едва отрываясь от губ, когда шершавые ладони сжимают грудь:       — Умница, Трэвис. Хороший мальчик.       Лора перерезает веревку в его руках, из обрывков делает поводок и тянет туда, где у колодца не обнаружится дна.       И Трэвис послушно следует.