Глава 1
24 июля 2023 г., 17:00
Солнце опускалось всё ниже, широко раскидывая свои последние лучи по небу. То в один миг окрасилось в огненно-рыжий, красиво растворяясь в белоснежных облаках. Небесное светило было уже не таким обжигающим и ослепительным, как днём, но всё же слабо пригревало тёплыми вечерними лучами. Постепенно проступали очертания луны. Небосклон будто полыхал ярким пламенем, совсем скоро скрывшись за горизонтом. И только тёмно-зелёная полоса леса вдалеке оставалась неизменной в момент смены двух противоположностей.
Когда колесница ночи заняла своё заслуженное место на темнеющем небе, лёгкие порывы летнего ветра окутали тело прохладой, что с каждой минутой заставляла только сильнее ёжиться. Чонгук замёрз до слёз, но не двигался с места уже который час. Ветерок трепал его волосы, принимая за кроны величественных деревьев; те перешёптывались, обсуждая затесавшуюся в их ряды белую ворону. Земля была сырой, сплошь покрытой густым туманом. Он сидел под одним из тысячи таких же деревьев, обнимая колени и глядя в едва заметный горизонт.
Его состояние было схоже с тем, как чувствует себя бабочка, угодившая в непроходимые паучьи ловушки: обречённо в них барахтается, влипая с каждым новым движением всё сильней. Его сразили одиночество, тёмная пучина грусти и дикая тоска. И тогда Чонгук понял, что лучше бы умереть, чем ощущать иссушение, словно из него выкачали всё живое, оставив лишь телесную оболочку. Радость, печаль, надежда, опасения, переживания — всё сгинуло в небытие. Он больше не любил… Чон больше не мог понять — кто он.
Чонгук, сколько себя помнил, всегда был тем, кто не умел говорить «нет». Окружающие только и делали, что пользовались его безотказностью. Лишь старший брат был тем единственным человеком, кто не использовал мальчика в своих целях и не допускал, чтобы это делал кто-то другой. Но брата не стало, а вместе с ним и хоть какого-то ощущения безопасности. Больше не на кого было опереться, выговориться о том, что лежит на душе, словно давящий на грудь камень. Чона никак не хотели покидать чувства уныния и растерянности, одиночества и безысходности. Не хотелось абсолютно ничего. Интерес к жизни пропал бесследно, и, казалось, навсегда. Мир Чонгука приобрёл серый однообразный цвет.
Из затяжных размышлений и личного самокопания Чонгука вывел лёгкий аромат сладко пахнущих цветов и им сопутствующих трав. Он будто окутывал всё тело парня с головы до ног.
Когда Чонгук добрался до деревни, сразу же лёгкие стали наполняться этими дурманящими запахами. Он надеялся обрести заветную тишину вдали от города, где всё было не совсем так, как ему хотелось: шумно и чересчур суетливо. Здесь же Чонгуку всё нравилось: капли утренней росы, что могут сиять ярче ценных камней на солнечных лучиках, пробирающихся сквозь густую листву деревьев, охлаждающая морская вода, пьянящее благоухание различных цветений и свежий воздух — всё это производило на него положительный эффект. Тогда он грезил о лучшей жизни в этой глуши, но со временем первое впечатление имеет свойство разрушаться, и Чон осознал, что очень ошибался. Ошибался насчёт того, что его жизнь изменится в лучшую сторону после смены местожительства. На деле всё оказалось не совсем так.
Череда несчастий проявилась после перехода в новую школу. Чонгук стал новеньким и, по определённым сложившимся обстоятельствам, долго не мог влиться в уже устоявшийся сформированный коллектив. Одноклассники знали его, как замкнутого парня, сидящего за последней партой в наушниках и положившего голову на скрещенные руки. Одиночество сопровождало его долгие дни, а то и недели, но он и не жаловался. До одного дня. В один из типичных вечеров, совершенно таких же, как и предыдущие, Чонгук намеревался уйти домой, но чья-то сильная рука приостановила его, заставляя задержаться. Какого же было его удивление, когда тем, кто застопорил его, оказался симпатичный до чёртиков староста класса — Пак Чимин. Короткая беседа не обещала ничего долгоиграющего, однако чем чаще между учениками заводился разговор, тем сильнее крепли дружеские отношения. Так парни и начали общаться, постепенно узнавая друг друга ближе.
По прошествии времени Чонгук начал ощущать собственную симпатию к своему другу, которая уже давно выходила за рамки простых дружеских взаимоотношений. Он даже написал любовное признание и подсунул его в шкафчик Пака, опасаясь завести прямой разговор из-за страха возможной реакции друга. Как оказалось, и это тоже было плохой затеей. Уже через короткое время по пути на следующий урок Чон случайно подслушал разговор Чимина с друзьями. Его содержание было не самым приятным: сверстники спрашивали, не забыл ли Пак о них, раз уж так много стал общаться с тихоней Чонгуком, на что тот дал негативный ответ, рассказал, что с новеньким общается лишь из жалости, и тому ни за что не сравниться с его истинными приятелями. Чонгук не смог сдержаться и в нахлынувшей истерике покинул школу раньше положенного времени.
Следующим днём Чон не горел желанием возвращаться в учебное учреждение, не хотел быть посмешищем в глазах шайки Пака, а что главное — не нуждался в жалости от кого бы то ни было. Жизнь диктовала свои правила: ничего не подозревающие родители настояли на своём, вынудив подростка покинуть надёжную крепость и войти во вражескую обитель. Когда он перешагнул порог этого отвратительного места, все смотрели на него брезгливо и о чём-то шептались за спиной.
Оказавшись в классе, Чон понял, что суть письма, где он признавался в любви Чимину, была вынесена на всеобщее обозрение. Предмет же воздыхания сопроводил его шествие до своего места словами: «О, педик явился», подняв на смех в глазах и без того не жалующих его общество одноклассников, после чего добавил: «Неужели ты, жирная свинья, думал, что после того миленького признания такой красавец будет встречаться с тобой?»
Всего за пару дней Чонгук стал мишенью в глазах хулиганов, а именно Чимина и его компании, которые то и дело задирали его. Он пытался не давать себя в обиду, но за любые попытки идти против них компания таскала его за волосы, обливала вёдрами с водой и обсыпала мусором, а затем и вовсе окунала головой в унитаз. Когда он возвращался домой, то отмахивался от родителей, сочиняя истории о своей неуклюжей натуре, на деле ощущая дикую боль. От былой дружбы с единственным проявившим интерес человеком не осталось ни следа, чего уж говорить о всякой возможности заиметь хоть какой-то положительный авторитет в школе.
С того судьбоносного дня Чонгук молчал, попросту стал держать язык за зубами, не желая усугублять ситуацию. Обидчики же в противовес ожиданиям наглели, не желая оставлять удобную для них жертву, в которую можно было воткнуть циркуль во время урока или оставить шрамы канцелярским ножом, оставаясь безнаказанными.
Чонгук терпел и молчал обо всём этом дома, пока Хосок, его ещё живой брат, не заметил на теле младшего следы побоев и даже свежие раны. Старший потребовал объяснений. Чонгук пытался молчать до конца, но настойчивость брата вывела его на признание. Пока из его рта лилась горькая правда, из глаз шли слёзы, которые оставляли после себя противные влажные следы.
В другой ситуации Хосок сначала бы утешил Чонгука, а после нашёл выход, но в тот день всё было иначе. Невзирая на цепляющего за одежду младшего брата и его умоляющие уговоры не влезать в происходящее, Хосок взял курс прямиком на дом Чимина, что жил у моря. Пак вывел разгневанного парня на улицу, не желая портить авторитет хорошего сына перед родителями, и отрицал любое обвинение, но после недолгих разъяснений всё же признался и с ехидной усмешкой спросил, является ли и он таким же педиком, как и его младший брат. В ответ на оскорбление последовал удар, затем ещё один и ещё. Завязавшаяся драка оказалась плачевной для обеих сторон: разгневанные и увлечённые криками, кулаками и борьбой, оба парня не успели спохватиться, как упали в объятия бушующего моря, что унесло их жизни вместе с холодными водами.
Родители оплакивали почившего героя. Чонгук горевал сильнее. Он чувствовал себя виноватым в его смерти, винил себя за свою ориентацию, за смерть брата и полностью ушёл в себя. Он перестал общаться даже с родителями, которые стали уделять всё своё время дочери Юми, позабыв, что у них есть ещё один сын.
Хосок в глазах Чона всегда был самым светлым человеком. Он дорожил своим младшим братом, защищал всеми усилиями, даже если это наносило неизлечимый след на нём самом. Он просто его любил: сильно и искренне, как может любить только старший брат.
Последующие года Чон был тише воды, ниже травы, издёвки в школе прекратились. Он держался в стороне, не участвуя в жизни класса, неосознанно одеваясь во всё более закрытую и тёмную одежду. Даже летом, когда на улице стояла жара, парень был в толстовке и в брюках, не взирая на высокую температуру. Окружающие и особенно сверстники сторонились его, а точнее игнорировали существования одноклассника по имени Чон Чонгук. По крайней мере, ему так казалось.
Люди любят копаться в чужом грязном белье — именно к такому выводу пришёл Чон, когда однажды надел наушники будучи в классе. Одноклассники, получившие возможность потрепаться за спиной, зашептали, искренне веря, что парень их не слышит. Но он слышал, и содержимое разговоров оказалось мерзким. Бесконечные сплетни, промывание костей обсуждениями того, что «все в семье Чона придурки с отклонениями: старший, Чон Хосок, — убийца Пак Чимина, средний ребёнок, Чон Чонгук, — мерзкий гей, а самая младшая, Чон Юми, вовсе страдает аутизмом с рождения». Сначала такие перешёптывания вызывали злость, но со временем Чон стал пропускать всё мимо ушей до самого окончания школы, понимая, что он не сможет защитить имя и честь своей семьи. Он очень слаб. И за это Чон ненавидел себя больше всего.
Учёба в колледже мало чем отличалась от учёбы в школе. Чонгук вёл себя так же отстранённо, не принимая никакого участия в жизни образовательного учреждения. Никто о нём ничего не знал и, следовательно, не ходили всякие слухи за спиной. О нём могли обсуждать лишь то, как можно быть таким нелюдимым с такими прекрасными внешними данными. В себе Чонгук не видел ничего хорошего, лишь одни недостатки: отказывался фотографироваться, когда к нему на улице подходили девушки, шепчась меж собой о том, какой он красивый; не любил смотреть на собственное отражение в зеркале, а когда смотрел, то находил новые недостатки.
Кое-что в колледже всё же было другим, и это поначалу заставляло Чона удивляться. Долгое время в своём шкафчике он находил любовные письма, в которых девушки писали, что они без ума от таинственного красивого парня и не прочь познакомиться поближе. Чонгуку всегда хватало открыть одно письмо, чтобы понять, о чём будут последующие, и в его привычку вошло каждый день выкидывать их. Одно только название навевало не самые лучшие воспоминания из прошлого.
Всё свободное время Чон посвящал своему хобби — рисованию. Наушники, блокнот и карандаш — единственное, что могло отвлечь, пусть и ненадолго, но всё же от реальности, от которой он бежал как от чумы. На то была уйма причин, и главное из них заключалась в окружении.
В глазах Чона мир был полон печали, не было ни намёка на малейшее счастье, вокруг пустота, а в сердце одиночество. Всё бы продолжалось так и дальше, пока в колледже не появился новый преподаватель, Мин Юнги. Одетый с иголочки, выделяющей из толпы своей умопомрачительной красотой и выраженной уверенностью в каждом шаге, новый учитель оставлял о себе если не наилучшее, то хотя бы хорошее впечатление. Особенной популярностью он начал пользоваться у женского пола. Девушки вешались ему на шею, специально подходили к нему с вопросами, ответ которых был яснее неба в безоблачный день, и попросту не отставали.
Юнги не обращал внимания на повышенный интерес со стороны учениц. В один из дней он застал Чонгука за обедом в одиночестве, решив составить ему компанию. Мало-помалому завязался разговор. Окружающие не видели в этом ничего особенного, преподаватель и студент одного пола сидят вместе за столом.
Однако со временем простое общение перерастает в нечто большое. Поначалу в дружбу, с общением чуть ли не каждую минуту, а после и в очередное признание Чонгука. Только на этот раз чувства оказываются взаимными. Радостный парень, что души не чает в счастливых отношениях. Совместные прогулки, милые свидания, подарки и, казалось бы, чистая любовь. Если бы в один момент всё не повернулось в совсем другую сторону.
В один из обычных, ничем не примечательных дней один из студентов заметил их в пустой аудитории, когда возвращался забрать что-то забытое. Чонгук сразу распереживался, в то время как Юнги успокаивал его и говорил не обращать внимание, мол, всё будет в порядке. Однако, буквально на следующий же день опасения младшего подтвердились. Казалось каждый, мимо кого проходил Чон, бросал в его сторону косые взгляды, а кто-то даже перешёптывался за спиной. В конец того же дня их вызвали к директору. И если Чонгук готовил пламенную речь, чтобы защитить честь их двоих, то Юнги расслабленно и непринуждённо начал неторопливо говорить, только вот совсем не то, чего ожидал младший.
— Господин директор, вы же знаете, что я никогда бы не посмел…
— Я понимаю, но так складываются обстоятельства, — обрывает его полный седоватый мужчина.
— А вы посмотрите на это под другим углом, — ухмыляется Юнги, а затем склоняет голову на бок. Мужчина высокомерно смотрит на стоящего рядом парня, выдавая фразу, которая вновь меняет всё вокруг Чонгука: — Этот парень сам ко мне приставал.
Всё, что происходило дальше, было словно в тумане. Директор допрашивал Чона, а он выдавал какие-то совсем не связные фразы. За этим последовала ссора с родителями, которые полностью отказывались слышать сына. А может верить в то, что Чонгук приставал к кому-то, нежели был в казалось бы счастливых отношениях им было намного легче.
Не желая больше видеть самых близких людей в своей жизни, что так легко от него отвернулись, парень тут же ушёл из дома. На природе было спокойнее…
А это спокойствие в свою очередь дарило новые мысли. Постепенно приближаясь к берегу беспокойных вод, Чонгук понимал, что его тянет сюда не просто так. Его жизнь дважды била его прямо под дых и наверное пришла пора свести с нею счёты.
Казалось, почти скрывшееся за водной гладью солнце совсем оцепенело, застыв лучами на ветвях деревьев и окнах домов, когда босые стопы коснулись воды. Чонгук медленно, но верно погружался в водную толщу, и солнце, окончательно ушедшее под воду, словно пригласило Чона присоединиться. Земля уже погрузилась в сумерки, когда до парня дошло, что он вот-вот скроется под водой и почувствует острую нехватку воздуха. Вопреки логике, он не паниковал и не пытался подняться на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, хоть его и разрывало изнутри. В груди всё горело. Перед глазами начало темнеть.
Неужели это мой конец?..
Веки сомкнулись, видя чей-то стремительно приближающийся силуэт. В небе красовалось блеклое расплывчатое зарево в том месте, где ранее спряталось солнце. Темнота накрыла всё, загорелись первые звёзды, приветствующие жителей города. Началась ночь, новая жизнь, в то время как заканчивалась жизнь Чонгука…
***
Первым, что увидел Чонгук, открыв глаза, стало небо непередаваемой красоты: в кромешной темноте сияла полная луна, окружённая мириадами мерцающих звёзд, некоторые из которых светили ярче других. На ней отчётливо виднелись неровные рисунки, созданные рельефом лунной поверхности. Чон не помнил, когда в последний раз любовался завораживающим временем суток, и даже привстал, обнаружив себя всё это время лежащим на траве у берега. Не было ни единой мысли, где он находится и как тут оказался, но это и не волновало. Казалось, здесь и сейчас парень чувствовал себя уютно так, как могло быть. Как дома. Его отвлёк свет, зажигающийся с разных сторон. Как в сказке, в темноте красочными огоньками мерцали светлячки, словно крохотные звёзды, представляя завораживающее зрелище. Эти насекомые волшебным образом преобразили всё вокруг, освещая своим очаровательным свечением представший мир. Чонгук видел, как ярко вспыхнул лес, зажигая свои фонарики в траве и кустах. Отдельные из них, те, что светились более тускло, влетали в воздух и маневрировали мимо деревьев. А потом, в захватывающем дух вихре, устремлялись вниз, как ракеты ночного фейерверка. Засмотревшись на них, Чон не сразу понял, как бесконечное множество насекомых собралось вместе и дорожкой устремилось куда-то, словно взывая идти за ними. Без каких-либо раздумий он пошёл по пути, освещённому светлячками и лунным светом. Было тихо, настолько, что слышен каждый шорох. Таинственно шумел ветер в древесных ветвях. Лишь изредка раздавалось уханье филина. Деревья, покрытые серебряной краской, стояли глухой стеной, изредка покачиваясь, отчего весь лес казался непроходимой ожившей чащей. Сквозь ветки в темноте было невозможно что-нибудь разглядеть, и единственное, что можно увидеть, ограничивалось небольшими островками света луны и светлячков. Отдалённо слышалось пение сверчков, где-то в кустах что-то зашуршало. Чонгук сузил глаза, пытаясь увидеть источник звука, и заметил ёжика. Отшатнувшись, он ускорил шаг, не желая встретить ещё какое-нибудь животное на пути. В какой-то момент светлячки остановились у места, где выше роста Чонгука находились лианы. Эти травянистые с относительно слабыми, тонкими многолетними или однолетними стеблями образовали стену. В голове закрутился один лишь вопрос: почему его привели в стену, априори уходящую в тупик? Чонгук даже начал корить себя за глупое решение довериться насекомым, словно ему не хватало горького опыта с людьми, которым он полностью доверял, но в итоге остался с разбитым сердцем. Выбор был невелик, и Чонгук развернулся, собираясь немедля покинуть это место, но насекомые не дали ему уйти. Они, словно живая стена, начали наступать, толкая его обратно на лианы. Любая попытка обойти насекомых ни к чему не приводила: Чон злился только сильнее, а стена неминуемо сокращала расстояние. Неугомонные светлячки настаивали на своём, и он сдался, самовольно оказавшись у растения. Тогда-то вьющиеся стебли разошлись в разные стороны, открывая проход, куда сразу же влетели светлячки и, в ожидании Чонгука, застыли в метре от него. Изумлённый Чонгук потерял дар речи от увиденного, но не из-за испуга. Представшая картина не пугала, а завораживала, приглашая стать частью этого неведомого и неизвестного мира. Чон, помедлив, переступил через растительный порог, следуя за вновь ожившими светлячками. Лианы тут же сомкнулись за его спиной, но он уже не смотрел назад, продолжая свой путь. Здесь уже было не так темно, как в том месте, где Чонгук очутился изначально. Светлячки, число которых было не сосчитать, ярко мерцали и освещали пространство, словно прижавшись к лианам. Пространство вокруг завораживало своим видом, пусть в темноте было и не особо видно. Всё вокруг будто бы не было простым лесом, и так дарящим приятное умиротворение. Каждая веточка, листик и цветочек казались не такими простыми, а волшебными, сошедшими со страниц сказок, каких сам Чонгук и не знал. Огромные деревья с могучими стволами, причудливо зелёных и жёлтых оттенков листья, забавные лианы, спускающиеся словно с самих небес. Всё это заставляло удивляться ещё больше. Вдохнув полной грудью, Чон и вовсе потерял голову. И без того чистый, свежий воздух казался каким-то не таким, необычным, таким… Приятным? Прохладный, но приятный ветерок продолжал ласкать волосы, пока парень, изумляясь, продолжал идти вперёд В какой-то момент живые огоньки разлетелись в разные стороны, присоединившись к своим собратьям на лианах. Их свет больше не озарял поляну, и Чонгук, оставшись в темноте, растерялся, испуганно осматриваясь по сторонам. Вдалеке от него что-то мерцало, но не так ярко и тепло, как мерцали насекомые. Постепенно глаза привыкли к сумраку, замечая очертания небольшого водоема, в мелких волнах которого играли искорки из-за света светлячков. Прошло ещё несколько секунд, когда на водной поверхности обрисовалась слабая лунная дорожка. Она тянулась от горизонта в том месте, над которым плыла луна, до самого берега. Казалось, сами волны приносили свет туда. А вокруг дорожки — спокойные и тёмные воды. Красиво. До жути. — Нравится? — сзади совершенно неожиданно раздался басистый, но приятный, как услада для ушей, мужской голос. Чонгук перепугано дёрнулся и тут же обернулся к незнакомцу, чьё лицо не получалось разглядеть. В одно мгновение стало темно. Луна скрылась за облаками. — Ты кто? — тихо выдал Чон с ноткой страха, опустив взгляд. — Не бойся, — успокаивающее проговорил незнакомец. Послышался щелчок пальцев, за которым некогда застывшие у лиан светлячки потухли и внезапно ожили, проворно устремившись к незнакомому человеку. Не меньше двадцати насекомых пробрались внутрь керосиновой лампы в руке незнакомца, заменив своим внезапным светом настоящий огонек. Остальные принялись кружить в воздухе, разгораясь один за другим. При свете взору Чонгука предстал незнакомец во всей красе. Сияющие в темноте, словно от света звёзд, лицо, казалось совершенным: безупречный медный цвет, безупречно выразительные брови, безупречно густые ресницы, безупречно глубокие глаза, безупречный прямой нос, безупречно сформированные губы, безупречные размеры ушей, безупречно отточенная челюсть, безупречные щёки, он мог поклясться, что они мягкие на ощупь. В нём всё было прекрасно. Нет… всё было идеально! Обрамлённое копной тёмных, слегка кучерявых волос, оно будто бы было ещё милее. Лисьи глаза, смотрящие куда-то глубоко, сквозь тебя и аккуратный нос. Всё так идеально. Одетый в простую белую рубашку и льняные штаны, представший перед Чоном парень выглядел не просто нереально, а даже скорее сказочно. Казалось, для них обоих замерло время, пока откуда не возьмись прилетела неизвестная Чону птица размером с орла и села на плечо незнакомца. Чонгук изумился, только через секунду узнав в ней феникса, того самого, о котором сочиняют легенды. Он удивился вновь, когда птица заговорила с незнакомцем: — Время кормить мотыльков, хранитель. Незнакомец кивнул в ответ в знак согласия. — Этот человек… — пернатое повернуло голову к Чонгуку, подозрительно осмотрев с головы до ног. В птичьих глазах мелькнула печаль, что удивило Чона не меньше её умения разговаривать. — Неужели… уже пришло время? — Да, это та самая душа, о которой говорилось в предсказании хранителя Намджуна, — ответил незнакомец. Чонгук, слушая их, щурился. Пришло время? Какое такое время? Та самая душа? Предсказания? Он ровным счётом не понимал ничего, о чём идёт речь. — Объясни ему всё как здесь обустроено, — бросил незнакомец и, повернувшись, пошёл в неизвестном направлении. Мужчина остановился на небольшом расстоянии от своих гостей среди кроваво-красных цветов с лепестками, напоминающие лилии. Их тычинки были похожи на паутинку, кои Чонгук приметил только сейчас. Птица, покорно кивнув, слетела с его плеча и, порхая, приземлилась в шаге от Чонгука. — Следуй за мной, человек, — сказал феникс, устремившись в другую сторону. — Постой, — он не спешил следовать за поистине сказочным животным, попытавшись её остановить. Чон никак не мог оторвать взгляд от незнакомца, вокруг которого уже собрались тысячи светлячков. Мужчина едва коснулся до красных цветов, как те распустились, словно сейчас на улице стояла не кромешная тьма, а самый настоящий яркий день. — Тот человек… — Хранитель, — молниеносно и с лёгкой суровостью поправил феникс. — Хранитель, — повторил Чон, не сводя заворожённый взгляд с незнакомца, — как его зовут? — Ким Тэхён. Ещё вопросы? — строго произнесла птица, намекая на желание услышать отрицательный ответ. Убедившись, что Чон больше ничего не спросит, пернатое продолжило настаивать на своём: — В таком случае меньше слов, больше дела. Иди за мной. Ким Тэхён — простое и вполне привычное имя, но почему-то из уст этого человека оно звучит не таким. Снова не таким? Так какого черта всё здесь не так? Ким Тэхён парень то ли спустившийся с обложки модного журнала, то ли с самих небес, с простым именем, что кажется таким чудесным, хотя на деле оно ведь простое? Тогда почему всё не так? Чонгук шёл за фениксом, который время от времени взлетал, чтобы оставаться впереди Чона. Из головы последнего всё не выходил Тэхён. Его проникновенный взгляд. Казалось, одного лишь этого взгляда хватало, чтобы все проблемы уходили на второй план. Страх перед неизвестным уже испарился, будто его и не было. Вопросы, крутящиеся в голове по поводу этого места, остались в тени так называемого хранителя, полностью захватившего внимание Чонгука. — Человек? Человек! — голос птицы раздался как будто из тумана. Чонгук с силой выдернул себя из мыслей, потеряно посмотрев на пернатого. — Да?.. — откликнулся он, поспешив встряхнуть голову, чтобы выбросить из неё образ незнакомца. Только сейчас он обратил на место, куда его привёл феникс. Перед ним стоял небольшой домик, будто бы выполненный из дерева, по периметру крыши, словно гирлянда, вновь рассыпались уже знакомые Чонгуку светлячки. Улыбнувшись этому зрелищу, он подошёл ближе, разглядывая замысловатую дверь. Та была будто сплетена из толстых лиан, а может и вовсе корней деревьев. В прорехах между ними росли небольшие розовые и белые цветочки, что вызывало ещё больший восторг. Войдя в дом, Чон ахнул. Габариты пространства вокруг поражали. Снаружи дом представлял собой не больше, чем простую лесную хижину, однако перед взором раскинулись целые хоромы. За небольшой прихожей следовала огромная гостиная, с уютным коричневым диваном и шерстяным ковром. В качестве источников света везде были развешаны декоративные фонари, внутри которых догорали свои, по всей видимости ещё и ароматизированные, свечи, ибо по всему дому чётко слышался запах корицы. На каждой из стен присутствовали разные элементы декора: картины с изображением сказочных птиц и животных, различные лианы, подвешенные горшки с растениями и некоторые не понятные для Чонгука штуки. В завораживающей глаз гостиной имелось также два окна, завешанные тонкими, узорчатыми тюлями. Аккуратно отодвинув их, глазам Чона предстал чарующий ночной лес: еле заметные протоптанные аллеи, замысловатые деревья, тёмное звёздное небо и успокаивающая за окном тишина. Наконец оторвавшись от окна, он обратил внимания на небольшую кухню, что была объединена с гостиной. Выполненная в тёмно-коричневых тонах, с не менее красивым декором, комната вызывала у Чонгука невольные фантазия. К примеру того, как он завтракает здесь, просыпаясь рано по утрам. Бросив взгляд на большие белые часы, Чон обнаружил, что уже была глубокая ночь, да и усталость подкрадывалась на подкорку сознания. Обернувшись на феникса, что молча наблюдал за ним, он направился к красочным дверям, на этот раз более бежевого цвета. За ними оказалась просторная ванна, с огромным зеркалом в полный рост, что тоже заставило Чона удивиться. Далее по ходу шла видимо когда-то обычная матовая дверь однако ныне расписанная красивым пейзажем, в пестрых красках. Не удержав своего удивления, он потянулся к ручке, однако тут же был остановлен проворной птицей. — Нельзя, — произнесла она, закрывая дверь своим телом. — Никогда не смей туда заходить, понял? — Д-да, но… — Не смей туда заходить, — хладнокровно повторила птица и направилась к простой чёрной двери. — Это твоя комната. Здесь ты будешь жить, пока хранитель не закончит свои обязанности. Птица скрылась из виду. Чонгук заинтересованно осмотрел комнату. В ней имелся небольшой угловой резной шкаф, имеющий в себе несколько футболок и штанов, а также набор полотенец и постельного белья, чем парень точно воспользуется. Большая двуспальная кровать, над которой на стене весела огромная картина ночного города, а также два небольших светильника, которые почему-то не работали. Единственным освещением служила свеча, стоящая на столе. По обе стороны от кровати стояли прикроватные тумбочки, а у окна небольшой стол с удобным креслом. Чонгук подошёл к окну. В отличии от гостиной оно было завешено плотными чёрными шторами. Легонько отодвинув край и шагнув за них, взгляд Чона на секунду зацепился за букет странных, но сказочно красивых цветов, в небольшой белой вазе. Аккуратно коснувшись мягких лепестков, он снова взглянул на улицу, из окна его спальни был виден водоём, в котором отражалась лунная дорожка. Она тянулась от горизонта в том месте, над которым плыла луна, до самого берега. Казалось, сами волны приносили свет туда. А вокруг дорожки — спокойные и тёмные воды. Он был уверен, что вид отсюда прекрасен независимо от времени года, потому что деревянный дом приковывал к себе взгляд в любую погоду. Чонгук представил, как бы выглядел домик зимой: покрытый белой блестящей глазурью пряничный домик. Тогда стёкла в голубых рамах украсились бы морозными узорами, а из бордовой кирпичной трубы поднимались клубы дыма. Осенью от постоянных дождей брёвна дом казался бы темнее, а по вечерам они красиво освещались тёплым светом, исходящим из окон. Вся территория вокруг дома была бы обрамлена золотым ковром из листьев. Неожиданно в столь спокойную природную картину ворвалось что-то, чего никак не ожидал Чон. В голове чётко вырисовался образ парня, которого он встретить буквально полчаса назад. Ким Тэхён. Его красота бы прекрасно дополнила пёструю картину осени или морозную искру зимы. Парень бы прогуливался по лесу, улыбался своей широкой и яркой улыбкой, а его глаза… В представленную картину вдруг врывается и он сам, Чон медленно крадётся по пятам за Тэхёном, боясь быть замеченным. Однако в скором времени Ким оборачивается и улыбается прячущемуся за деревом Чонгуку. Он громко зовёт его, и парень с порозовевшими от неловкости щеками выходит к объекту своего интереса, в то время как тот тут же хватает его за руку и тянет куда-то вдаль. Как же это было бы здорово, нет, превосходно. Наивный дурак, представивший будущее с первым встречным, — отзывался в голове внутренний голос, посмеиваясь над тем, что происходило в данный момент.***
Небо, полное звёзд, было грязно-голубое. Стояло особое безмолвие природы. Воздух, словно стеклянный, наполнен магическими серебристыми россыпями, исходящими от света небесного светила. Кажется, что можно определить его цвет — голубоватый, такой пронизанный серебром. Прохлада застыла на несколько часов, от этого тело наполнилось бодростью, а голова — рассудительностью. И только присутствие луны не давало ему почувствовать себя покинутым. Мотыльки, они же души людей, слетались к цветам, жадно наслаждаясь заветным нектаром. Тэхёну, хранителю этого леса, это зрелище стало обыденным за последние века. Он знал, что эти мотыльки наслаждаются нектаром в последний день своего пребывания здесь, в его лесу. Когда-то его наполняла грусть от такого зрелища, но сейчас на его лице было равнодушие — то, что выработалось за всё это время. Казалось, все его эмоции бесследно исчезли. За него всё было решено ещё давно, он должен стать хранителем. Каждый его день начинался одинаково: забота о мотыльках в стенах своего леса, откуда выход запрещён, и он не смел нарушать запрет, как и все предыдущие до него хранители. Особенно хранитель Ким Намджун. Тэхён помнил, как в первые дни ознакомления с здешним порядком, когда он рассказывал о важности выполнения своей роли без единой ошибки, он поведал ему свою историю, на которой посоветовал поучиться. Когда-то в первые века, когда Намджун был хранителем, в его лесу случайным образом попал человек по имени Сокджин, который, поверив в легенду о том, что его спасение находится в лесу, куда не вступала нога человечества, отважно пошёл, не взирая на животных на своём пути, которые не должны были подпускать человека в территорию. Истекая кровью из-за нападение хищников в своём пути и к своему счастью оставшись в живых, он умолял хранителя не забирать у него родителей, ставшие жертвами кораблекрушения. Намджун был поражён храбростью полумёртвого юноши, со свежими ранами, нанесёнными животными, ему он мог бы дать максимум пятнадцать человеческих лет. Хранитель знал прекрасно, что в его обязанности входит забота о всех лесных жителей, но никак не людей, в чьё число входил Сокджин, но он не мог оставить юношу в беде и оставил у себя, стерев тому память, зная и то, что за это следует. Он надеялся прятать юношу у себя как можно дольше, не желая расставаться с тем, кто составлял ему компанию. Когда он вместе с Сокджином, забывшим всё о своём прошлом, который горел желанием взглянуть на мир, попытался бросить дела и сбежать с ним, наказание с небес не заставило ждать, и Сокджин, как человек, вступивший в запретные земли, был обращён в прах без шанса переродиться, а Намджун остался в лесу. С того дня последующим хранителям было строго запрещено покидать лес и тем более связываться с людьми. После того, как эта история стала известна Тэхёну, он не горел больше желанием покидать лес и тем более связываться с людьми, о которых был наслышан лишь в плохом свете. Тэхён всегда знал, что хранитель не будет вечно находиться на этой должности. Что придёт время, и ему придётся уступить своё место новому, в точности так же, как это сделал Намджун. Когда Тэхён ознакомился со своими обязанностями, тот обратился в прах, уступив своё место. Такая участь ждала и Тэхёна. — Хранитель, — феникс отвлёк Тэхёна, который и не заметил, как мотыльки перестали есть. Щелчок — и растения закрылись. — Я обустроил человека. Ким кивнул в ответ. — Вы задумались. Случаем вы не думали о том, что должно произойти в лунное затмение? — Мне не избежать судьбы. Таков мой долг. Я должен быть достоин имени хранителя. Птица грустно опустила голову. — Не горюй ты так. Тебе ещё предстоит помогать новому хранителю. Твоя жизнь впереди. — Я не вижу на этой роли кого-то кроме вас. Вы мой единственный хранитель. — А как же предыдущие? — Вы лучший хранитель, которого мне удавалось видеть в своей жизни. Вы особенный, хранитель Ким. Губ Тэхёна коснулась грустная улыбка. — Не забудь позаботиться о себе, — произнёс он и шагнул в дом. А следом за ним последовал и феникс.***
Чонгук уже не помнил, когда спал так сладко и долго. Его не первый месяц и даже год мучила бессонница. Эту проказницу словно сняло с рукой, когда его голова коснулась мягкой подушки в новом доме. Казалось, атмосфера вынуждала как минимум барахтаться в непривычном абсолютно для него месте. Тем более с открытым окном, за которым отчётливо слышались звук сверчков и шум качающихся от ветра деревьев. Чонгук не любил излишний шум и адаптацию к новому месту, первое — за то, что невозможно было уснуть, второе — из-за непривычности и нежелания менять привычные устои. Как оказалось, не совсем уж было невозможным уснуть под шум. Было ощущение, что мелодия природы (как пение цикад, увукание сов) не мешала, а совсем наоборот, убаюкивала в своих тёплых объятиях, шепча опаляющим дыханием, будто солнце, колыбельную с пожеланиям приятных снов. И добрые сны были ему обеспечены. Что касается адаптации, он словно и забыл, что спал в незнакомом месте и отрубился по щелчку пальцев. Было в этом месте что-то особенное. Что-то такое, что заставляло сердце обрести долгожданный покой. Или быть может это не из-за места, а из-за чего-то, даже из-за кого-то? Неожиданно дверь, как по волшебству, распахнулась, чему Чонгук уже не удивлялся, а все его мысли тут же вернулись к реальности. — Уже проснулся? — спросила птица, как только влетела в комнату. Чонгук уже не был удивлён. — Да. Сколько я спал? — Двое суток. Я уж думал, что ты откинулся, видя, как ты крепко дрых. Чон не обратил внимания на «шутку» феникса. Он зацепился за первые два слова, услышанные в ответ, — двое суток. За свою жизнь он ни разу не спал так долго и так… сладко. — Не таращься ты на меня так, я говорю правду. Горькую, но всё же правду. Это в разы лучше сладкой лжи. Видя ступор на чужом лице, птица вздохнула, а затем добавила раздражённо: — Хватит бездельничать, поднимай свою человеческую задницу и следуй за мной. Даю тебе минут пять. Опоздаешь на секунду — выколю оба твоих оленячьих глаза, вот увидишь! — его тон был твёрд, потому Чонгук даже не думал возразить что-то в ответ и выполнил приказы «босса», сурово угрожающего лишить его глаз. Когда Феникс вышел, давая Чонгуку возможность собраться, он быстро заправил за собой кровать, чтобы не показаться каким-то невоспитанным? Или может быть сделал это, чтобы успокоить свои нервы и мысли, которые то и дело вертелись вокруг вопроса «что будет дальше?» Однако стоило Чону замереть напротив зеркальной дверцы в шкафу и встретиться со своим отражением, как он спокойно вздохнул и почувствовал, как всё волнение медленно отступает, оставляя за собой тёплую нёгу некого удовольствия. Немного поправив волосы, что небрежно торчали во все стороны, он наконец вышел из комнаты и в сопровождении феникса направился на улицу. Там на удивление стояла темень, ровно такая же, как в тот день, когда Чонгук только оказался здесь. Высоко в небе сиял огромный круг серебряной луны, компанию которой составляли блеклые в её свести тысячи, а может и миллионы звёзд. Птица, заметив, что Чонгук глядел в небо заворожённый взглядом, спокойно произнесла: — У нас здесь всегда ночь. — Как это? — изумился парень, хотя наверное больше стоило удивляться говорящей птице, на которую, к слову, Чону было абсолютно всё равно. Словно так и должно было быть. — Это место не простое, наверное, ты об этом уже догадался, если у тебя, конечно, есть что-то в голове. Что-то, называемое мозгом. В общем, здесь царит вечная ночь, потому что только в это время суток совершаются все надлежащие процедуры с умершими. Без этого они не могут распрощаться с земной жизнью и могут превратиться в мстительных духов. Затем они начинают безжалостно мстить всем, кто причинил им боль при жизни. Даже бывает так, что нападают просто так на мирных жителей. Поэтому высшие силы заколдовали это место так, чтобы на него не падал солнечный свет. По телу Чонгука пробежали мурашки. Он не знал, из-за чего именно: из-за упоминаний птицы об умерших, мстительных духов или от холода из-за ветра, который пробирал до костей. Холод для него был привычен, потому он не подавал виду. А ведь будь здесь Хосок, он бы взял холодные руки своего младшего брата и согрел своим тёплым дыханием, мило отругал бы за то, что он беспечно относится к своему здоровью и обнял бы крепко-крепко, чтобы наверняка согрелся. — Вы уже идёте в храм? — раздался знакомый голос. Тот, что принадлежал тому самому хранителю. Ким Тэхёну. Держащий «собственноручный» фонарик, как в прошлый раз, он оказался рядом с ними. — Да, хранитель. Я собирался начать с него, а потом показать как всё на деле, — проговорил феникс, делая вид, что не замечает изучающий взгляд Тэхёна на Чонгуке. Тот, чувствуя себя неловко под внимательным взглядом обворожительных глаз, опустил голову, начав разглядывать траву. Пребывая в своём мирке, Чонгук пропускал мимо ушей чужой диалог. Его взор пал на свою тень, которая отражалась на реке из-за луны и заметил то что… только у него была тень. У хранителя, стоящего рядом, её не было. — Только у живых существ бывает тень, — словно прочитав чужие мысли, заговорил Тэхён рядом с ним, глядя туда же, куда и Чон, — на тень, отражающуюся в реке. — Ты живой человек в отличие от меня. Поэтому у тебя есть тень. Пока что. — Я… Я-я получается умру или… — отчего-то язык Чонгука заплёлся, и когда Тэхён повернул к нему голову, он продолжил, всё ещё не сводя взгляд с реки: — …уже умер? Ответом послужила лишь тишина. Теперь уже Чонгук взглянул на Тэхёна, который задумчиво смотрел казалось бы сквозь него. — Можно сказать, что для своих близких ты уже умер, — пожав плечами, произнёс он. — Когда ты станешь хранителем, твоя тень исчезнет. Чонгук ничего не сказал. Он думал, что возможно вот-вот будет отрицать это, проситься домой, ещё хуже — расплачется, как девочка, но он прислушался к своим чувствам и понял одно — он равнодушен. Абсолютно. Казалось бы, мысли должны судорожно бегать одна к другой в поисках смысла или даже выхода, однако… Не всё ли равно? Какая разница, жив он или мёртв? На смену спокойствию пришла вина. Она словно маленькая иголка колола куда-то в сердце. Как любой сын, любящий или нет, без разницы — он должен подумать о родителях, как они будут без него, что им будет возможно тяжело и что по факту они должны быть ему дороги, но Чон как бы понимал, что ничего со своими чувствами не сделает и не заставит себя чувствовать это по-другому. Его душа пуста. В ней абсолютная тьма, как в бездне, что засасывает всё светлое в нём. И… умиротворение. Как бы не хотелось признаться, здесь ему спокойно. — Иди за мной, — вдруг сказал Тэхён, вырвав Чонгука из мыслей. Тот, придя в себя, сделал то, что ему сказали, и только спустя пару шагов заметил наконец-таки отсутствие феникса. — А где та птица? — Я поручил ей некоторые дела. Неужто она тебе понравилась? — ухмыльнувшись, поинтересовался хранитель. — Нет уж. — Эта птица случаем не бросалась грубостями? — прищурился Тэхён, внезапно остановившись. — Что ты, нет-нет, — голос и бегающие глаза выдавали своего владельца. — Не принимай близко к сердцу её слова. Птица она такая, прямолинейная. Говорит всё как есть, иногда даже может слегка приукрасить. — Ага, тебе слегка… — буркнул Чонгук себе под нос и пнул первый попавшийся под ноги камень. — Ты что-то сказал? — Нет. Ещё несколько минут они двигались в тишине. Тэхён шёл впереди, показывая дорогу, пока Чонгук любовался окружающей его природой и… человеком, идущем спереди. Даже со спины вид этого Ким Тэхёна казался каким-то невероятным и обворожительным. — Вот мы и пришли, — вдруг остановившись, произнёс он и, взглянув на своего спутника через плечо, улыбнулся. — Это храм. Оторвав наконец взгляд от своего проводника, Чонгуку предстал небольшой храм, находящийся на неком возвышении. Казалось бы, обычное деревянное здание, местами расписанное различными рисунками, явно имеющими своё определённое значение, однако даже у этого столь обычного с виду здания была своя изюминка. Откуда-то сверху по крыше всего сооружения вились различные лианы, они играли, сплетаясь друг с другом, или аккуратно оплетали выступы треугольной крыши и замысловатыми завитками свисали над дверями и окнами, приковывая к себе взгляды. Парень, сам того не заметив, расплылся в улыбке и немного сощурился, пытаясь разглядеть нарисованные лианами узоры. Краем глаза заметив, что Тэхён продолжает смотреть на него, Чонгук смутился и, отведя взгляд, пробормотал: — Красивый. — Спустя век, а то и больше, тебе вряд ли он покажется таким прекрасным, как сейчас, — в чужом голосе неожиданно пробежала нотка грусти. — Я не какой-то там бессмертный, — усмехнулся Чон, снова возвращаясь взглядом к Тэхёну. — Мои года сочтены. Мне не дожить и до ста лет. Какие тогда могут быть разговоры о веках? — Всё может быть, — последовал неоднозначный ответ. Парни двинулись к храму, медленно поднимаясь по лестнице. Чонгук с интересом разглядывал небольшой родничок, пробегающий под командой лестницей, что подводила прямо к подножию ворожащего храма. Вода в нём бежала с тихим плеском и слегка поблёскивала серебром в лунном свете, а где-то поодаль на его поверхности плыли большие распустившиеся цветы, отдалённо напоминающие кувшинки. Возле самого же храма по обе стороны от основной дорожки расположились две круглые клумбы с диковинными цветами, сравнения которым парень и вовсе не был в силах подобрать. Разные формы, цвета и запахи, всё это перемешивалось и вызывало лишь одно — восхищение. Ненадолго остановившись, он присел возле клумбы и наклонился поближе к цветам, чтобы вдохнуть их аромат полной грудью. — Они и вправду вкусно пахнут, — подметил Тэхён, тоже ненадолго остановившись и наблюдая за любопытным Чонгуком. Тот не обратил на реплику Кима внимания, лишь аккуратно коснулся лепестков некоторых цветов и, ещё с секунду полюбовавшись, вскочил на ноги и направился к храму. Большую раздвижную дверь подсвечивали с обоих сторон две светящиеся статуи кошек, их тоже своеобразно обвивали спускающиеся с потолка лианы. Тэхён легонько толкнул дверь в сторону и пропустил Чонгука вперёд. Изнутри храм представлял собой одну огромную комнату, по крайней мере так показалось Чону. Несколько огромных деревьев с толстыми стволами устремлялись куда-то ввысь, а на ветках, словно сочные, правда маленькие плоды, зрели несколько десятков коконов, а на них, словно красками, было изображены две бабочки в полёте, что, летя друг за другом, будто решили устроить драку. Ветви деревьев устремлялись далеко ввысь, и, подняв голову вверх, Чонгук изумлённо ахнул: в широкой треугольной крыше имелось довольное широкое отверстие специально для проросших ветвей. Они тут же сплетались с висящими в темноте лианами и укрывались в их гущи так, что снаружи и не поймёшь, что где-то внутри есть полноценные деревья. Прямо у их корней в небольшом углублении раскинулись красные ликорисы. Удивительным было и то, что в центре каждого была запрятана небольшая круглая штука, то ли комочек света, то ли жемчужина, однако независимо от того, что это, оно держалось в воздухе, прямо посредине цветка. Чонгук смотрел на всё это с восхищением и следовал за Тэхёном, который прошёл дальше, скрываясь за могучими стволами. Там всё же обнаружилась небольшая дверь, за которой скрывалось ещё одно похожее помещение, однако чуть ли не раз в десять больше, оно и понятно почему. На добрую половину пространства пустой комнаты раскинулся огромный каштан с замысловатым стволом, и Чон смутно вспомнил название. Кажется… каштан сотни лошадей. Это дерево отличалось тем, что являлось самым древним и самым большим во всём мире. Он чуть ли не разинув рот застыл на месте, в то время как Тэхён уверенно подошёл и исчез среди толстых стволов, скорее похожих на возведённые стены. Под собственным весом ветки спустились почти к самому полу, и, подойдя поближе, Чон снова заметил коконы, только в этот раз намного больше. Сотни? А может и тысячи? — Это, — Тэхён, остановившись, указал на ветки с коконами, — души, которым предстоит переродиться. Они находятся в коконах до того, как их будущее человеческого тела будет готово. Это может занять девять месяцев, пока будущая мать не родит ребёнка, или даже день. Всё индивидуально. Чонгук снова задрал голову и посмотрел вверх. Всё казалось довольно обычным и в то же время завораживающим. Неожиданно на ветке в ближайших трёх метрах начал трястись кокон. Рядом раздался щелчок, и Чонгук перевёл взгляд на своего спутника, тот смотрел туда же, куда и он, и снова щёлкнул пальцами. Чон перевёл взгляд на то самое место, где висел кокон, и заметил, что ветка отломалась и подлетела ним. Тэхён улыбнулся и кивнул на зависшую в воздухе ветку, как бы говоря: «смотри». И Чонгук смотрел. На его глазах стенки зелёного кокона постепенно трескались, и из него вылезла бабочка; она аккуратно расплавила свои коричневато-белые крылья и, абсолютно не теряясь, будто уже заранее зная, куда ей лететь, выпорхнула из комнаты прочь. — Эти мотыльки знают, куда надо лететь, — подтверждая мысли Чонгука, произнёс Ким. — И куда же? — На улицу. Там они будут изучать местность и летать. Затем в своё время им предстоит пройти на другую сторону лестницы. — Лестницы? — Да. Она появляется каждое полнолуние. Это можно сказать своего рода связывающее звено между жизнью и смертью, и ведёт прямиком к небесам, где стоит арка, за которым они исчезают, — спокойно пояснил Тэхён, продолжая рассматривать каштан, хотя в нём никогда ничего особо не менялось. — У неё бывают три стороны: первая — для тех, кто только собирается в земной мир. Вторая — для тех, кто должен переродиться. Для этого человек при жизни должен совершать благие дела. Туда летят бабочки, заслужившие этой почести. Перед тем, как отправиться на землю, они питаются нектаром цветов. И та бабочка сейчас, должно быть, наигралась и пробует на вкус нектар. Чонгук узнал в картине цветы, чьими нектарами наслаждались бабочки в первую ночь его пребывания здесь. — Но ведь цветы, — подал он голос, привлекая внимание Тэхёна, — они закрыты. — Эти цветы называются паучьими лилиями. Или же просто ликорисы. Они закрыты до следующего затмения. Когда приходит время, я кормлю мотыльков его нектаром. — А что насчёт этих деревьев? — отойдя подальше, он указал на давно замеченную дверь, за которой виднелись другие, не похожие на предыдущие деревья. Тэхён молча прошёл в комнату и остановился у одного из деревьев. Он положил одну руку на его ствол. В конце концов Чонгук смутно вспомнил название странных высоких деревьев с почти что голыми стволами. «Тис из Ллангернью». — Это ещё не видевшие свет души людей. После вылупления их тянет к таким же, как они — новорождённым. Всё так же, как этой картине. Ещё малые они играются, дерясь с друг другом, а затем, когда наступает время, летят на свою сторону лестницы. Тэхён прошёл в другую комнату, и Чонгук последовал за ним, там, в углублении, посредине распустились чёрные ликорисы, которые были закрыты, словно увядали, а по периметру всей комнаты расположились несколько столов, на которых стояли банки с заточенными в них бабочками. Чон непроизвольно ахнул. — Третья лестница — для тех, кто был наказан, — спокойно продолжил свой рассказ Тэхён. — Туда летят те, кто совершал грехи, чтобы получить своё наказание; поддавался соблазнам, убивал, а может даже себя. Это может быть миллионное видение того, как на глазах жестоко умирает родня этой души, так же варение в адском котле, чья температура невозможных масштабов. — Они ведь могут задохнуться, — возразил Чонгук. — Дышать им и вправду трудно, но поверь мне, это ничего по сравнению с тем, что их ждёт за аркой. — Бедные души… — Они не стоят твоего сочувствия. — Но ведь они… те, кто убили себя… хотели жить. — Если бы это было действительно так, они бы не наложили на себя руки и решили бы свои проблемы. — Что, если они просто не видели решение? Что, если мир для них давным-давно стал чёрно-белым и кромешным? Таким, где нет места свету. — Голос Чонгука звучал надорванно, скорее даже отчаянно, и Тэхён уже было собрался что-то ответить, однако в помещение ворвался Феникс. Очень вовремя. — На сегодня достаточно, — холодно сказал Тэхён и перед тем, как уйти, сказал птице: — Сопроводи его в комнату и позаботься о нём. В ответ птица кивнула и полетела вперёд. Чонгук разочарованно вздохнул и последовал за ней. На обратном пути его почему-то не очень-то и интересовали пейзажи, а мыслями он и вовсе казался где-то не здесь. Неужели его слова как-то задели Тэхёна? — Смотри куда идёшь! — возмутился Феникс, и Чон словно вынырнул из-под воды, возвращаясь в реальность ровно тогда, когда следовало бы поднять ногу повыше, чтобы подняться в дом. — Идёт ворон считает… — всё так же бурчала птица, однако парень не обратил внимания. Они прошли в дом, и в этот раз феникс распинался о еде, каким-то образом открыв холодильник, и что-то неустанно твердил, но Чонгук его не слышал. Он снова пропал где-то глубоко у себя в мыслях, а перед глазами лишь образ красивого парня, с которым он виделся ещё пару минут назад. — …Можешь что-то себе быстренько приготовить. И да, в глубине шкафа есть кофты со штанами. Надень их и не вздумай грохнуться из-за холода. Человеческого трупа мне ещё для полного счастья не хватало. Кажется в конце концов птица заткнулась и улетела. Тогда Чонгук сам осмотрел холодильник: там лежала пара яблок, несколько бананов, даже немного клубники, где-то подальше закинули немного овощей, но Чона всё это не интересовало, поэтому, закрыв дверцу и решив обойтись без еды, направился к себе в комнату. Решив всё-таки повнимательнее осмотреть шкаф, Чонгук нашёл тёплую одежду. Ощупывая ткань, он задался вопросом: хранители не чувствуют холода? Он прекрасно видел, что ткань на Тэхёне была лёгкой и казалось, совсем не подходила для прохладных летних ночей. Если это так, то кто мог заметить то, что ему, человеческому дитя, холодно? Феникс из возможных вариантов сразу отпадает в силу своей природы. Остаётся лишь Тэхён, хотя варианты и не особо блестали своим обилием. Получается, он заметил, что ему было холодно? Мысли не покидали Чонгука даже когда он лёг на кровать. Спать абсолютно не хотелось, поэтому, порыскав в ящиках стола, он вытащил лист бумаги и, найдя где-то небольшой огрызок карандаша, начал что-то чиркать на бумаге. Постепенно тонкие, немного кривоватые линии складывались в образ знакомого цветка. Чонгук изображал именно ликорисы.***
На следующее утро, по крайней мере проснувшись, Чонгук вышел на улицу, и поблизости не оказось ни Тэхёна, ни феникса, поэтому, тяжело вздохнув, он направился обратно в дом и вновь селза рисование. На этот раз более чёткие и грубые линии складывались в чьё-то привлекательное лицо. Глаза немного прикрыты, пряди волос ниспадают на лоб, а добавленные карандашом тени прибавляют рисунку некой жизни. Чонгук добавил несколько дополнительных штрихов, в виде парящих у лица парня бабочек и, довольный своей работой, напоследок подписал «Ким Тэхён», будто уснув сейчас, наутро уже забудет, кого это он рисовал. Довольный своей работой, Чон снова лёг спать, только вот следующее утро встретило его интересным образом. Он проснулся от резко открытой двери и чириканья птицы, только вот помимо надоедливого говоруна в комнате был и кое-кто ещё. Резко сев на кровати, он встретился с чарующим взглядом тёмных глаз. — У тебя хорошо получается, — произнёс Тэхён, стоящий у стола в его комнате и держа в руке картину со своим портретом. Чонгук смутился от полученного комплимента, однако, тут же осознав, что он ещё и с голым торсом, быстро натянул одеяло и потянулся к своей картине. — Отдай! — буркнул он, пока щёки всё ещё наливались краской — А ты попробуй забери, — хитро ухмыльнулся Тэхён и подошёл немного поближе, потряхивая листочком бумаги в воздухе, словно косточкой для собачки. Чонгук не терял времени и вскочил, потянувшись за листком, однако Ким проворно увернулся, убегая в другой угол комнаты. Чон побежал за ним, однако Тэхён уже оказался на кровати, и стоило ему подтянуться за своим шедевром, чтобы уже прекратить это безумие, как он, случайно зацепившись ногой за одеяло, свалился прямо на своего «обидчика». Их лица оказались в сантиметре друг от друга, и это можно считать сумасшествием. Сердце Чонгука бешено забилось от такого пристального и мягкого взгляда и улыбки пухлых губ. Он уже хотел поддаться вперёд и плевать, что будет, однако неожиданно желудок напомнил хозяину о том, что пора бы и поесть, и Чон смущённо встал, в конце концов получая злосчастный портрет. Он потянулся к оставленной на стуле футболке и тут же натянул её. Тем временем же Тэхён возмущённо бурчал о том, что бедного, голодного Чона следовало бы накормить, поэтому принял почти моментальное решение пойти на рыбалку, чтобы приготовить наивкуснейшую, по словам Кима, рыбу. По пути к месту рыбалки они о чем-то мило беседовали, и Чонгук напрочь забыл о том, что в тот день в храме, Тэхён, кажется, на него разозлился. Они то шли медленно, то бежали, дурачясь, как малые дети, и Чон на удивление чувствовал спокойствие и счастье, каких никогда не было на душе. А когда остановившись на небольшом возвышении над водой и закинув удочку, Тэхён вдруг предложил научить Чонгука и, толкнув его вперёд, стал за его спиной, сердце и вовсе убежало в пятки. Тепло от тела старшего передавалось Чонгуку, и ему казалось, что он сейчас сгорит, а то и вообще растает, растекаясь огромной лужей смущения. Однако вскоре, не выдержав этой пытки, Чонгук оставил рыбалку за Тэхёном, а сам развёл костёр и соорудил конструкцию, чтобы можно было подвешивать нанизанную на палки рыбу над костром. После перекуса довольные парни, потушили костёр, и легли на лугу неподалёку от домика и всматривались в звёздное небо в абсолютной тишине, но несмотря на это, обоим абсолютно комфортно. К тому же, вокруг и так достаточно звуков: отдалённый шум воды, бьющийся о камни, пение сверчков и редкие вскрики сов, что кажется проводят перекличку. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — нарушил Тэхён тишину. — Какой вопрос? — Тебе нравится… здесь? — как-то неуверенно спросил он. — Это место, оно тебе нравится? — Здесь спокойнее, нежели дома. И кошмары перестали сниться, — улыбнулся Чонгук и поднял руку к небу, вертя её во все стороны, словно на ней можно разглядеть что-то новое. — И что сейчас тебе снится? Что-то хорошее? — Что-то обычное. В последнее время часто вижу, как падаю вниз с какой-то высоты. — Люди часто видят сны, где они падают. Это из-за того, что их тело, происходящее из мотылька, помнит, как летало меж двух миров, — пояснил Тэхён и приподнялся, уже садясь и смотря куда-то вдаль. — Всюду, где есть жизнь, должна быть и смерть… смерть это не конец, также как рождение не начало, это лишь остановки на пути в вечность. И для сопровождения на этом пути есть хранители. Повисла тишина. Чонгук нерешительно решил её оборвать: — А можно задать тебе вопрос? — Смотря какой, — вздыхая, произнёс хранитель. — Как долго ты здесь находишься? — Хм, — Тэхён задумался. — Достаточно много. Век так пятый, пожалуй. — Ого, — искренне удивился Чон, — ты годишься мне в прадеды. — Навряд ли. В этом лесу время идёт иначе. — Это место всё больше заставляет меня удивляться… Чонгук задумчиво посмотрел на небо. В этот момент начала падать звезда. — О, падающая звезда! Время загадывать желание! — оживлённо воскликнул Чонгук, вскочил и сел, скрестив ноги в позе лотоса и держа ладони в жесте молитвы, начал что-то шептать себе под нос, прикрыв веки. Тэхён повторил за ним. — На самом деле я не верю в то, что желание могут исполнится, — начал Тэхён. — Если ты искренне этого хочешь, то твои молитвы будут услышаны. — Ты не представляешь, сколько веков я верил в это. Сколько раз молился, чтобы мои желания были услышаны. Но что в итоге? Я застрял здесь… Чонгук вдруг встал следом, только поднялся на ноги и, улыбнувшись, протянул руку Киму. Тот, схватившись за неё, встал, и парни в тишине направились в дом. Слова Тэхена почему-то застряли на подкорке сознания, вертясь там по кругу, и Чон даже не заметил, что его спутник всё это время разглядывал его с ног до головы. — Хочешь пройтись по лесу? — вдруг предложил Тэхён. — Очень. Но ведь тебе нельзя. — Мы не пересечём недозволенную мне границу. Парни медленно двинулись в сторону леса. Они продвигались в глубь по тёмной чаще, следуя небольшой вытоптанной тропинке, в сопровождении редкого перекликивания птиц, полной темноты и высоких деревьев. Хранитель вёл их всё дальше и дальше и наконец остановился у довольно большого водопада. Вода успокаивающе шумела в ночной тишине, разбиваясь о скалы, и, задрав головы, оба наблюдали за её бесконечным течением. — Знаешь, говорят, у воды есть память, — вдруг прорезая тишину, произнёс Тэхён. — Да… Представь себе, сколько всего она могла повидать, — пожал плечами Чонгук, и это действительно интересная пища для размышлений. И пожалуй самое интересное то, что все тайны, что хранит водяной поток, никто и никогда не узнает. Чонгук продолжал разглядывать буйный водопад, когда в голове путались мысли. Он хотел поговорить с Тэхёном подольше, послушать его вкрадчивый голос и рассказать ему о себе, узнать что-то о нём и ключом ко всему как раз и являлось прошлое. — Тэхён, я… Я хотел бы рассказать тебе о т… — Ким не дал ему договорить, резко схватив ладонь Чона в свою и крепко сжав. Чонгук не понимал, что происходит, он смотрел сначала на руку Тэхёна, сжимающую его собственную, а затем перевёл взгляд на самого хранителя, заглядывая в его глаза, что ободряюще на него смотрели. — Я и так знаю, — наконец произнёс Ким, и всё встало на свои места. Он снова перевёл взгляд на бурлящий водопад, нежно поглаживая большим пальцем костяшки чужой ладони. — Не мучай себя, вспоминая свою человеческую жизнь. Мне всё известно. — Тогда… — Чонгук уже не удивлялся, — можешь рассказать что-то о своём прошлом? — Из своего прошлого я помню то, что очнулся на том же месте, что и ты, — неожиданно Тэхён начал рассказывать и свою историю, удивляя тем самым Чонгука. — Мне было лет пять по человеческим меркам. Предыдущий хранитель, Намджун, понял, что я ещё мал, это так же понимали высшие силы и решили, что я буду набираться опыта, живя тут. Шли годы, я потихоньку рос. Так получилось, что к нам в храм пришёл парень. Потрёпанный, с ободранными коленками. Его звали Чимин — это было единственное, что он помнил о себе. Из-за того, что его тело не было отдано земле, он не мог превратиться в мотылька. Высшие силы искали выход, а потому временно переселили его в наш храм. Я был рад, что у меня появился друг-ровесник. Мы вместе игрались, дурачились и хорошо проводили время. Проходили дни, месяца и даже года. Оставался лишь месяц до моего вознесения на роль хранителя. Тогда выяснилось, что от тела Чимина ничего не осталось. Он стал жертвой из-за отказа якудзе. Сначала его похитили, заставив соврать родителем о том, что он сбежал из дома и останется у знакомых. Он несколько раз пытался сбежать, однако прекрасно знал, что тогда его или тех, кто ему поможет — убьют. Четверо человек насиловали его, избивали клюшками для гольфа, вводили инородные объекты в его тело, заставляли пить собственную мочу и есть тараканов, вставляли фейерверки в анус и поджигали их, резали кожу, бросали на живот гантели, жгли его сигаретами и зажигалками. Всё было настолько плохо, что он банально не мог ходить и простой поход в ванну, если это вообще можно было так назвать, занимал несколько часов. Он сам умолял его убить, чтобы наконец закончить свои мучения, но над ним продолжали издеваться. В один из дней его избили грифом от штанги, затем жидкость из зажигалки вылили на всё тело и подожгли. Это был его последний день. Похитители поместили его в бочку, заполнили цементом и выбросили на какой-то стройке. Это определённо было ужасно. Такие исключительные случаи, конечно, происходили и до этого, потому никого это не удивило. Это было в прошлом… Я был лишь расстроен тем, что нам пришла пора прощаться. Мы поддались запретным чувствам и провели ночь вместе. Затем небеса нас наказали. Я должен был лишиться статуса будущего хранителя и своего шанса переродиться. Тогда… Чимин взмолился к небесам и прокричал, чтобы его отправили в самый ад, а его шанс переродиться даровали мне. Всё произошло как в тумане: он стал мотыльком, появилась лестница, ведущая к арке. Он улетел в арку так быстро, что я… не успел ничего сделать. По окончанию своей речи Тэхён смотрел на свои собственные руки, будто бы там сейчас, как на экране, проигрывались все события прошлого. По щекам его скатились несколько скупых слёз. Ему было больно, но он не позволял себе этого показывать, даже сейчас. У Чонгука и самого навернулись слёзы, он шепнул что-то вроде: «это ужасно» и поддался вперёд, развернув старшего к себе лицом. Он совсем не знал, как утешать, однако что-то внутри само двигало его телом. Чон подался вперёд, касаясь мягких губ, не напирая. Лишь простое касание губ к губам. Мимолётное мгновение — и ошарашенный взгляд Тэхёна встретился с успокаивающим взглядом Чонгука. Хранитель неверяще смотрел в глаза напротив, но уже через секунду встал чуть ли не вплотную, притягивая к себе за талию и с нежностью поцеловал желанные губы, с каждой секундой лишь углубляя поцелуй. Щелчок пальцев заставил Чонгука придти в себя, и открыв глаза, он понял, что они находятся уже далеко не в лесу, а в абсолютно незнакомой для него комнате. Тёмные стены, полупрозрачные тёмные шторы, небольшой стол у закрытого окна, комод из тёмного дерева и двуспальная кровать. По углам комнаты развешаны небольшие фонарики, достаточно хорошо подсвечивающие пространство. Очень подходит владельцу комнат… — Я не люблю, когда кто-то портит мои личные границы, — сквозь поцелуи ответил Тэхён, предчувствуя возможный вопрос. В какой-то момент Чонгук протянул руку, положив её на грудь парня напротив, чьи руки нетерпеливо блуждали по его телу, и как бы отталкивая от себя. — Что такое? — в недоумении спросил Тэхён. — Ты… Ты будешь у меня первым, — сказал он, запинаясь, ожидая любую реакцию, кроме торжественной улыбки. — Замечательно, — бросил Тэхён, прежде чем прильнуть к чужим губам вновь. Он нежно кусал нижнюю губу Чонгука, получая робкий ответ и ощущая обвившие его шею руки. Такой прекрасный непорочный юноша не мог не вызывать в Киме спектры позабытых чувств. Страсть, нежность и любовь — это он сжёг, как ненужные, давно брошенные куда-то в угол вещи, закопал в песках прошлого и закрыл за семью замками своего сердца. И этот юнец, на плечи которого взвалилась нелёгкая ноша, сумел сжечь позабытое, откопать эти потерянные чувства и открыть нужным ключом дверь в его сердце, при этом не сделав ничего особенного. Чонгук почувствовал, как сильные руки схватили его за талию и аккуратно уложили на прохладную из-за приоткрытого окна, пускающего летний ветер, постель, нависнув сверху. — Не волнуйся, — Тэхён поцеловал Чонгука в щёку. — Я буду предельно аккуратным. А ты если почувствуешь боль, то дай мне знать, хорошо, моя луна? «Моя луна» — всего два слова потребовалось, чтобы пустить по телу Чонгука мурашки и заставить сердце затрепетать со скоростью света. Он и без слов понимал, почему его называют так. Всё дело в том, что здесь, в заточении, в сопровождении с Тэхёном была именно луна — единственная красота, которую можно было наблюдать. — Хорошо, — в голосе Чонгука звучали одновременно как робость, смущение, так и доверие. Он доверял Тэхёну, но всё же не мог избавиться от чувств, что он его недостоин. Такой, как Тэхён, — безупречный мужчина, был достоин такого же возлюбленного, как он сам. А до идеала Чонгуку было как пешком до луны — так же далеко. Тэхён приподнялся и избавил себя от ненужной одежды, не сводя взор с задумчивых глаз Чонгука. Затем он опять навис над ним и потянулся за край его кофты, но тот схватил его за руку. — Что-то не так? — У меня там шрамы. Твои прекрасные глаза не должны видеть это уродство, — опустив взгляд, прошептал Чонгук, перехватывая ткань и наоборот натягивая её ещё больше вниз. — Чонгук, — голос Тэхёна приобрёл нотки серьёзности, а глаза, эти обожаемые Чоном глаза, словно пронзительно глядели в самую его мрачную душу, — для меня это не имеет значения. Мои чувства не потерпят изменения, чтобы там у тебя под одеждой не было. Понимаешь? Тэхён будто говорил с ребёнком, которому надо было объяснять простым и понятным языком базовые вещи, а тот упрямился. А ведь в какой-то степени это было правдой: Чонгуку всего двадцать два, когда Киму больше, чем его прадеду. Он молод, у него вся жизнь впереди. И человек найдётся достойнее его, нежели чем он, старый душой, но молодой видом. Именно человек, а не тот, кто сопровождает усопших. Парень, который будет любить Чонгука всем сердцем и пообещает светлое будущее с ним, вместо Тэхёна, что не мог этого обещать. Но… что делать с его сердцем? С сердцем Тэхёна, которое спустя немало веков тишины начало бешено стучать, словно давая своему владельцу знать о своём существовании. Оно словно раскалывало обросший вокруг слой застывшего камня, разрешая себе наконец начать биться или даже скорее жить по-настоящему. Мир снова обретал краски, дарил эмоции и забытые чувства, и это было потрясающе. Тэхён утопал в этом ощущении, таял и вяз всё больше и больше, понимая, что, возвратив былое вновь, стать таким же холодным у него уже никогда не получится. Это принесёт невыносимую боль и возможно он сам обрекает себя на погибель, но какой это имеет смысл. В его голове возник момент, когда мотыльки разлетались к свету. Он невольно нашёл в них сходство с собой — они оба летят к тому, что причинит им боль. Чонгук издал тихий стон, когда вновь ощутил более сильный укус чем прежде, снова возвращая Кима в реальность. А что насчёт него? Чон сам выбрал его. Поэтому Тэхён избавил Чонгука от шорт, нижнего белья, и от кофты, которые он помог с себя снять, приподнявшись. — За это мы будем наказаны, — добавил Тэхён нависнув над чужим обнажённым телом и проведя носом по открытой шее, покусывая нежную кожу, оставляя за собой красные следы, будто крича: «ты мой!», хотя никому особо это и не надо было доказывать. Они оба понимали, что отныне каждый из них отдаёт сердце другому. — Знаю, — прикрыв глаза в удовлетворении, ответил Чонгук, извиваясь под ним. — Так останови меня, — выдохнул Ким и спустился к выпирающим ключицам, осыпая их бесконечными поцелуями, словно боясь пропустить хоть один миллиметр. Он оглаживал его руки, нежно проводя по рубцам от лезвий, и спустился ниже. Он их не обошёл, оставил на каждом поцелуй, показывая, что и этого не стоит стесняться. Ведь сам Чонгук и каждая его часть прекрасны. — Не могу, — Чонгук уже позабыл о стеснении, сфокусировавшись на приятном чувстве, разливающемся внизу живота. Тэхён спустился вниз и увидел вставший колом член. Он коснулся губами виднеющихся вен, слыша приятный первый стон наслаждение, ласкающий его слух, как бальзам. Приподняв набухший член, Тэхён взял его в рот. Сначала посасывая головку, а затем вовсе погружая на всю длину. — Как же хорошо… — пребывая в неземном блаженстве, Чонгук ощущал себя так, словно его вознесли в самое небо. Сталодо жути приятно и невыносимо нетерпимо от факта, что это только начало. Начало их незабываемой летней ночи. Слова Чонгука дали знать Тэхёну, что он всё делает правильно, потому он и продолжал свои манипуляции. И вот тот чувствовал, как орган наливается, и в животе узел завязывается от волнения и переживания. — Я сейчас… сейчас, — Чонгук не знал, будет ли приятно Тэхёну почувствовать чужое семя во рту, потому пытался донести, что он на грани, а Тэхёну приятно. Ему ещё как приятно ощущать вкус его естества, которое он проглотил без каких-либо отвращения, слушать возбуждённый голос, и чувствовать прикосновения робких пальцев к своим волосам. Тэхён отстранился от члена, с которого спадала пара капель спермы. — Понравилось? — приводя дыхание в норму, спросил он, приподнявшись, зная ответ наперёд. — Да. Я хочу… — часто дыша, проговорил Чонгук. — Что ты хочешь, мой прекрасный? — Тэхён наклонился к нему, убирая прядь волос, прилипивших к вспотевшему лбу. — Тебя. Хочу ощутить тебя в себе, — не прошло и мгновения после сказанного, как Тэхён, которому сорвали крышу от пары слов, настойчиво припал к его губам. Поцелуй уже не такой нежный, как в первый раз. В нём скользила всепоглощающая страсть, окутавшая вдоволь их облих. Тэхён медленно провёл по бокам Чонгука, огладил ляжки и, прильнув к колечку мышщ, начал слюнявить его, бережно смазывая, чтобы хоть немного предотвратить боль. В один момент язык скользнул внутрь, заставляя Чона прогнуться и издать сдавленный стон, тогда довольный Ким отстранился и со всей заботой посмотрел на распластавшегося на постели младшего. — Может быть немного больно, — предупредил Тэхён. — Я готов, — получив ответ, тот устроился поудобнее и плавно вошёл в узкое колечко мышц. Войдя наполовину, Тэхён остановился, давая привыкнуть. На лице Чонгука гримаса боли, которую Тэхён хочет забрать к себе. Он взял его за щёку, повернул к себе и поцеловал в губы пытаясь отвлечь от боли. — Продолжай, — он начал потихоньку двигаться, когда Чонгук, отстранившись, опустился лицом к постели и развёл ноги. Тэхён ускорился, прикрывая глаза в удовлетворении, когда Чонгук начал издавать стоны от удовольствия. Комната наполнилась шлепками двух горячих тел и гортанным стонами удовольствия, пока тихий шёпот что-то обрывчато бормотал своему партнёру на ушко. Ким сделал несколько толчков, а затем, выйдя из ануса, излился на постель и свалился рядом с Чонгуком. Часто дыша, он смотрел на Чонгука, словно это важнее, чем восстановить дыхание. Как будто это то, что он ставил выше потребности воздуха, равного жизни. А ведь вид Чонгука в этот момент стоил всего этого. С зажмуренными глазами, запрокинутой головой, с дёргающимся кадыком и вздымающейся грудью он казался божественно восхитительным. Прекраснее, чем вид на луну в окружении мириады звёзд, чем мотыльки, слетающие на яркий свет, чем отражение лунного диска в воде. Прекраснее всего на свете. Это доставляло истинное удовольствие. — Это лучшее, что происходило со мной, — часто дыша, произнёс Чонгук и слегка улыбнулся, поворачиваясь на бок. — Знаю, мой мальчик, — Тэхён потянулся к волосам, поправляя несколько взмокших прядей Чонгука. — Нет, это ты лучшее, что происходило со мной, — поправил сам себя Чон и вдохнул чуть медленнее, пытаясь привести дыхание в норму. — И ты, луна моя, — томно прошептал Тэхён и притянул младшего к себе, укладывая на своём плече. Чонгук прижался к нему ближе, не произнося и слова. Ему комфортно и так. Он медленно водил пальцами по широкой груди Кима, пока тот нежно перебирал его волосы. Каждый из них погрузился в свои собственные мысли и кажется никто не был против этого. В комнате стояла духота, однако в данный момент очень даже нужная, укрытые тонким одеялом, оба думали о чем-то своём. Но их двоих сейчас всё же связывало и что-то одно. Мягкое чувство, теплом разливающиеся в груди и манящее погрузиться в себя всё глубже и глубже. — Как думаешь, что с нами будет? — вдруг прервал тишину Чон. — Не знаю, Чонгук. Не знаю… И Тэхён действительно не знал. Судьба штука та ещё. Никогда не знаешь, что тебя может ожидать за очередным её поворотом, особенно, если её обладатели не такие уж и простые, какими хотели бы быть. Многое за них давно решено, и они ничего не смогут сделать, разве что пробежаться по одному из готовых для них сценариев и смириться с неизбежным концом. Далеко ли, близко ли этот конец, не может не знать ни один из них, ни тем более кто-то ещё. Всё рано или поздно решится само собой. Закончится, как очередной порыв буйного ветра, переставшего вдруг играть с забавной листвой. Тэхён не мог сказать, что их ждёт. Дальнейшая судьба оставалась загадкой их жалкой, как и у всех, жизни, которая обещала быть отгаданной вот-вот, совсем скоро. Надо лишь подождать, и ответ сам всплывет на поверхность. Оставался лишь один вопрос без ответа: к какому концу за очередным поворотом придёт их жизнь?
