И имя мне - Парадокс

Когда мы шли, ветер начал усиливаться. Данс все время дергано вращал головой, слыша хруст со всех сторон и постоянно пытаясь целиться. Пришлось его немного успокоить – я подошла, и перехватив дуло его винтовки, произнесла, на ходу опуская его карабин Гаусса: — Это ветки ломаются. Скорость ветра сейчас уже составляет семнадцать метров в секунду, по шкале Бофорта, это очень крепкий ветер. Он ломает ветки деревьев. Завтра ветер уже будет считаться штормовым. Вес брони, конечно, позволяет нам с тобой стоять твердо на ногах, но мы должны найти наших до того, как грянет настоящая буря. Джозеф, глянув на меня сквозь стекло шлема, которое все время протирал встроенный «дворник», только напряженно кивнул. И я понимаю, почему он нервничает. Риз для него хоть и боевой петух в загоне, но свой. А терять еще одного из оставшихся и вверенных ему в подчинение солдат он был не намерен. Вздохнув, я помотала головой немного, успокаивая уже себя: — Не ссы, далеко они уйти не могли. Плохо только, что видимость нулевая. Главное, чтобы они не двинулись к реке, отсюда до Чарльз Ривер три километра. Всего сорок пять минут ходьбы, а мы уже дали им фору в час. — Риз не должен заплутать… — Ты забываешь, что видимость, нулевая, — вздохнув, я вывела на визор шлема карту. По ней точками бегали оранжевые значки, небольшие треугольники, обозначающие животных, которых засекали датчики движения на броне. — Пока ничего… Только животина насается по округе. — Откуда ты знаешь? — удивленно произнес паладин. — Зажми мизинцы обеих рук на контроллере. Секунда и удивленное «ого», выдали работу карты движения. — Знакомься, прикольный девайс, который мы вытащили из башки синта второго поколения, скрестили с сенсорами штурмотрона, добавили немного от себя и получили MDS - movement detection sensor. Этот улавливает сразу три вещи, которые для людей неощутимы. Ступни на броне оборудованы датчиками, считывающими вибрации. По всем агрегатным узлам тоже расположены датчики, они считывают теплоту. Тепловизор на минималках. А система уже координирует данные в примерное местоположение объектов. Она получше, чем у штурмотронов и синтов, но все равно имеет разлет с целью в пару метров. А сейчас, как ты видишь, из-за снега еще и рябит. Но своих мы точно найдем, людей эта система выводит на визор в виде зеленых кружочков. Данс только вздохнул, но послушно пошел за мной. Мимо нас пронеслось небольшое стадо рад-оленей. Животные испуганно и «слепо» тыкались в здания, столбы, опоры ЛЭП, спотыкались и падали. Сначала, что я, что Джозеф списали это на снежную слепоту, но, когда ситуация стала наблюдаться со всеми встреченными животными, это уже стало статистикой. Когда мы увидели стайку бродячих собак, которые так же дезориентировано носились и скулили, я остановила паладина, указав на них: — Смотри… Сначала олени, потом брамины, теперь собаки. Они дезориентированы и паникуют... Что-то витает в воздухе. — Газ? Что в центре бури? — напряженно спросил меня парень, поворачиваясь и на ходу поднимая ногу, когда на него понеслась вереща, словно ее пнули, собака. — Не, явно не он. От той смеси газов живое существо просто замерзает снаружи и изнутри, а тут они дезориентированы, явно испытывают сильную панику и галлюцинации, и… Изловив одну из собак, я показала ему, держа вяло трепыхающееся и скулящее животное за шкирку: — Посмотри в их глаза. Паладин немного брезгливо подошел, и взглянул на собаку в меня в руке. Пес хрипло дышал, из его пасти помимо скулежа вырывался свист, будто легкие сдувались как шарик. У него очень обильно текла слюна, буквально ручьями, но тревожил нос и глаза – слизистые были сильно воспалены, сочились буквально гноем, а не слизью. Глаза у собаки были с покрасневшими от лопнувших капилляров белками и молочной склерой, но, судя по всему, это была именно пленка, а не катаракта. Положив собаку на землю, я взяла в руку пригоршню снега и принялась умывать пса им. Собакен хоть и скулил, однако дергал лапами исключительно ради приличия. Только с восьмой попытки мне удалось вымыть из глаз собаки воспаленную пленку слизи и прочистить ему нос. Пес, поняв, что снег — это вода, помимо того, что позволил себя умыть, принялся жадно хватать из моих рук пригоршни снега, в попытках напиться. Данс, сидя рядом со мной на корточках, проделывал то же самое с другой собакой. Кстати, тоже кобелем. И так, отлавливая беснующихся, мы постепенно смогли угомонить их, умывая снегом и отпаивая им же. Немного погодя, вся стая из девяти собак были умыты и избавлены от пленок на глазах. После умываний, я внимательно посмотрела в умные глаза собаки напротив мня: — Это точно был газ. Либо чистая химия, типа иприта, либо смесь паралитического и химического… Хотя, судя по тому, что случилось с этими собаками, ставлю на адскую смесь хлора, азота и горчичного газа. Сейчас, когда мы их умыли, и они напились, остатки газа вымыло из пасти, носа и глаз, им легче. Плюс, умыв их снегом, мы смыли осадки вещества со слизистых. Данс удивленно взглянул на собакена напротив него. Серый уличный дворянин только чихнул и облизнул морду, умно смотря на паладина. А потом и вовсе поднял лапу и с типичным клацаньем когтей, положил ее на колено его брони, преданно глядя на Джозефа, даже виляя хвостом. Вздохнув, я буркнула скорее себе: — Эх, теперь придется с собой брать этих собак. Помогли – считай приручили… Ладно, на станции есть еда и для питомцев… Джозеф вдруг выпрямился и удивленно произнес: — Собаки… точно! — Ты это о чем? — Они же могут найти Риза и Медичи по запаху! Вытащив из нарукавника брони руку, благо габарит доспеха позволял, я почесала в репе: — Ну допустим, вещь Гарта у меня при себе, а Риз? Вряд ли ты двадцать четыре на семь носишь что-то из его вещей с собой? А возвращаться мы не можем, мы уже хорошо задержались. Я ожидала, что после всех процедур, уличные собаки просто смоются, хотя получилось напротив - животные не особенно спешили убегать или нападать. Они сидели, глядя на нас, словно ожидали чего-то еще. Судя по шикарному меху у четырех псов, это были потомки хаски или маламутов. Один песель явно вел свой род из доберманов, но многократное скрещивание с другими дало сильную «просадку» в породе – исчез характерный окрас и короткошёрстность, но осталась стать и поджарость, свойственная доберманам, ну и морда. Еще двое были потомками немцев, а последний так вообще, дворянин самый обычный, даже типичный хвост колечком. Вожак стаи, самый крупный собак, которого и смог умыть первым Данс, был волкодавом. Удивительно сохранившимся волкодавом. И не простым. Ризеншнауцером. Никаких изменений – черная шерсть, золотисто карие глазенки, пышные «усищи» на морде и стать, словно кто-то специально продолжал выставочное разведение этих германских собак. Хоть пес и ворчал, пока его умывали, но был смирным, хоть и хахал. Джозеф, глядя на вожака, невольно протянув руку, но получил предупреждающий рык. — Ты глянь-ка… Ризеншнауцер. И откуда только?... — Кто? Это ты про пса? — Да, этот Черномордин – из породы Ризеншнауцер. Немецкая, вернее Баварская порода собак. Но он чистокровный. Словно кто-то специально поддерживал чистоту крови этих собак, чтобы вывести его. Паладин хмыкнул, чуть приподняв бровь, когда пес сам подошел и обнюхал его. Осторожно вытащив из поясной сумки шарф, который я в свое время привезла для Гэбриела из Ангмара, Данс протянул его собаке. Все песели подошли, обнюхивая вещь и внимательно глядя то на меня, то на паладина. Я так же достала вещь Медичи – его наручные часы, которые он снял, в виду сломанного замка и оставил на станции мне, перед тем как ушел за людьми. Собаки внимательно обнюхали обе вещи и тут же сорвались с места, когда я произнесла простую команду: — Искать! Так мы и побежали со всей стаей. Псы бежали, опустив головы над землей и ведя нас за собой.

***

Пока мы шли, то пересекли реку Чарльз и вошли в финансовый квартал Бостона. Хорошо хоть через мост, а не по льду реки. Пёсья свора бежала впереди, виляя хвостами, а мы волочились с паладином позади. Данс уже научился не обращать внимание на заунывно воющую вьюгу, хруст ломаемых веток, но вот на что он не мог не обращать внимания, так это на треск образовывающегося льда. Было заметно, по тому, как он дергано вскидывает, или поворачивает голову, что ему очень не нравиться видеть то, как на его глазах покрываются плотным инеем металлические конструкции, будь то поваленные фонарные столбы или остовы автомобилей. Глядя на него, я вывела на визор шлема показатели вне и внутри брони. Внутри поддерживалась нагнетателями приемлемые двадцать градусов тепла, а вот снаружи температура уже опустилась прилично – минус сорок три. Один из псов, похожий на хаски, который бежал слева от стаи, постоянно останавливался, обнюхивал углы зданий и выл, когда находил зацепки. Ризеншнауцер тоже гавкал, когда находил какие-то обонятельные маркеры. Остановившись через полтора часа пути, я выдохнула и крикнула собакам: — Эу, северные мустанги, хватит прерии рассекать, гарцуйте сюда. Неслыханно, но вся стая, дружно виляя хвостами разной формы и содержания, подбежали к нам. Только один отошел куда-то в сторонку, благо, что тут, между зданиями было чуть проще – ветер дул северо-восточный и здания блокировали большую часть летящих хлопьев снега. Глядя на крутящегося и что-то вынюхивающего пса, я хмыкнула, говоря Джозефу: — Стопэ, здоровяк, тут одному окаянному приспичило в думательную комнату, вишь, вон? Лунку для посевной ищет. Паладин глухо прыснул, поджав губы и стараясь громко не гыгыкать. От чего-то, моему пацану жутко нравилось, когда я на такой слог перехожу. Мата мало, но для него всегда смешно. Так, стоп, какому еще «моему пацану»? Эка я завернула, если учесть, что этот ведьметь уже вдвое больше меня в росте, вдвое шишре, да и весит как две меня. В это время, песель только обнюхал углы и внимательно посмотрел на меня, чего-то выжидая. Поняв, что собакену не приспичило, я, уперев руки в бока, проворчала: — Никогда я тебе этого не прощу, собака ты сутулая. Мы по что останавливались? Чтобы ты подхвостье проветрил да поразмышлял над лункой, а ты? Все, фальстарт? Мы-то думали у тебя подвал в аварийном состоянии, а ты крышу проветриваешь! Все, вертайся в зад, пошли дальше! Жаль только я не предусмотрела, что заведут они нас в одно из очень злачных мест…

***

Первое что я вспомнила, когда очнулась, это как воздух разрывает легкие, обжигая при каждом вздохе, словно я каждый раз проталкиваю через трахею тысячи булавок. Второе, как меня начал продирать кашель, и остатки воды, наконец покинувшие мои бренные бронхи и альвеолы. Ну и последнее, это адский холод. Так меня в последний раз колотило лет 11 назад, когда я проснулась от криогенного сна. Но я никак не ожидала, что мне вновь придется пережить такой холод, который, казалось, кости морозил, как сейчас, после купания в ледяной воде. Утонуть, повеситься или вообще как-то умереть от асфиксии, было моим самым большим страхом, поэтому после того, как я на практике познакомилась с водой в легких, меня колотило еще и от панического страха. И продолжало бы колотить, если бы Данс, который заметил, что я кашляю и, в целом, пришла в себя, не подсел поближе и прижал к себе. Он уже переоделся в сменную одежду, теплые штаны на пуховой основе и толстовку. Мою одежду, плащ, термокомбинезон и броневой костюм, я видела сушащейся у костра, а на мне… Батюшки святы, да я ж в чем мать родила! Но паладина это, похоже, вот вообще не смущало. Он лег в спальник рядом, прижимая меня к себе, пока я, стуча зубами и выколачивая эмалью натуральную чечетку, не пробормотала: — Ядрены пассатижи… Ничего себе купальный сезон открыла… Уф… С-спасибо тебе, Джозеф… Но зря ты тоже купаться полез, теперь оба п-пневмонию подхватим…ув-вув-вув-ву-вуф…. — Ты упала с высоты двенадцати метров и пробила спиной лед, — невозмутимо отчитался Данс, энергично поглаживая меня по спине, растирая чтобы согреть. — Чудо, что ты вообще выжила и не сломала себе ничего. Я потратил несколько минут на то, чтобы спуститься и найти тебя под водой… Ты наглоталась прилично, едва смог откачать… Уткнувшись носом в шею паладина, я буркнула, пряча озябшие руки на его груди: — Первый вопрос, а стоило ли откачивать, а второй, какого черта страховка подвела… — Я нашел вопрос на второй, а за первый… Я глухо ойкнула – Данс выписал мне подзатыльник. — Отвечая на второй – когда мы шли, твой трос зацепился за острый кусок льда, и пока мы двигались, он перерезал страховку, вот ты и сорвалась. Я, было, открыла рот, желая возразить, что не лед, а скорее осколки стекла буквально «распилили» трос, как неожиданно, паладин ткнулся носом в мои еще влажные волосы, и проворчал: — Я очень боялся, что не вытащу тебя. — Да брось… ув-вув-вув-ву-вуф… Одной довоенной развалиной больше, одной меньше… — Ты нечто большее, чем «Одна довоенная развалина», — Джозеф крепче стиснул руки, от чего я забавно крякнула в его медвежьих объятиях и уперлась руками в мощную грудь мужчины. — Тише, медвежонок, раздавишь… Но Данс мало того, что не послушался, так еще и стиснул крепче, сжав пальцами кожу, будто бы боялся, что я сейчас ускользну сквозь его пальцы, как вода. — Эй, ты чего сахарок?... Ты сейчас мне такими темпами пол шкуры синяками украсишь… Тише, тут я, воды в легких нет, в целом все окей, если не считать того, что я знатно одубла… Однако паладин только стиснул меня крепче, вынуждая уже силой упереться в него: — Все, все, Джозеф, стоп! Стоп говорю, ты мне сейчас ребра сломаешь! Вздохнув посвободнее, когда хватку он все же ослабил, я приподнялась на локтях, игнорируя слегка возмущенный «эй» со стороны Данса: — И вообще… У меня словно вычеркнули из памяти половину того, что было пару часов назад… — А что ты помнишь последнее? Потерев висок пальцами, я натужно прокручивала события в памяти, но они словно выцвели и остались в моем мозгу урывками... Вот мы идем со стаей собак, они ведут нас по следу, и, судя по появившемуся аварийному сигналу А1-115, верно… Вот здание, оттуда пришел сигнал, бывшее здание корпорации Файненшал Департмент, что давным-давно были тут главными на бирже брокерами, которое величественно возвышалось над рекой. Вот мы отстреливаем супермутантов, что засели там, вытаскиваем парней… А, вот оно, вот причина почему мы пытались выйти со страховкой в окно – пожар, разгоревшийся на нижних этажах, не дал нам выбраться, Риз и Медичи успели выскочить, а вот умирающий супермутант был против этого. Он кинул бутылку с коктейлем Молотова, поджигая разлитый на полу то ли бензин, то ли масло. Жаль только супермутанты тупые, они не подумали, что вся деревянная мебель в холле, ковры, бумаги, провода, деревянные вставки, да даже стены, облицованные деревом, тоже вспыхнут. Но что хуже – загорится еще и пластик. А его было в достатке – оставленная еще две сотни лет назад пластиковая посуда, пластиковые кабель-каналы, кулеры, стулья и столы в столовой, что примыкала к холлу, лампы с пластиковыми цветастыми абажурами, хотя я даже не знаю, как эта хрень называется, которую лепили поверх ламп дизайнеры. Так, собственно, и вышло – супермутант сгорел заживо, а холл и прилегающие комнаты столовой и зала ожидания за секунду объяло пламя. Дым от горящего пластика был настолько едким, что не спасала даже Т-1000, с хорошими встроенными фильтрами. Да уж, а мы ведь взяли модели этой брони G-260, без встроенной системы замкнутого дыхания, воздух фильтровался атмосферный. Черный едкий дым, который сопровождал пожар, быстро заставил нас отступить. Мы с Дансом выбрали вылезти в окно третьего этажа, но тут встряла одна проблема – здание задней частью упиралось в пролив реки Чарльз, и тут только по узкому карнизу. Выход был – специальный, нейлоновый, страховочный трос, который может выдержать вес брони. Ну и вот. Осколок стекла, которое вылетело давно уже от взрыва бомб, перепилил зазубринами трос и я лечу вниз. Броня, что весит почти тонну, легко пробила лед реки и быстро заполнилась водой. Джозеф, видящий изменения на моем лице, неспешно снял с себя рубаху и прижал к себе. Видать от воспоминания, меня невольно снова бросило в дрожь. Греясь от его тела, я вдруг резко села, даже забив болт на то, что я нагишом: — Собаки! — Все тут, — неестественно лениво ответил паладин, вновь утягивая меня к себе. И он был прав – собаки мирно спали, лежа на старых коврах. Ну, почти все – вожак, тот самый ризеншнауцер, флегматично чавкал кормом. Да уж, кому как не Джозефу знать, что я всегда ношу с собой корм для животных и не могу пройти мимо. Да, я не люблю мутантов, но я не могу просто пройти мимо голодных котеек или собак, у меня всегда с собой в сумке есть пара консервов. Вот видимо он и выпотрошил запас. Глядя на это, и на довольно умиротворенное лицо паладина, я сощурилась, прихватив его за волоски на подбородке, ну, насколько позволяла длина: — Ты кто вообще? И где Данс? Настоящий Джозеф образца две тысячи двести восемьдесят восьмого, это мужик который не позволяет себе праздность. — Смешно, — фыркнул Джозеф, мотнув головой, сбрасывая мою руку. Глядя на это, у меня возникло стойкое ощущение нереальности. Нет, что-то не так. Но что? — Отвечаю на немой вопрос, — со вздохом произнес лежащий рядом и прижимающий меня к себе паладин. — Я настолько за тебя испугался, что сейчас я просто не могу выдавить из себя никаких эмоций. — Шикарно, что, помимо своей, мне еще и у тебя депрессию лечить? — Что такое депрессия? — Ты сейчас серьезно? Но, судя по недоуменному взгляду и сведенными к переносице бровкам, он не шутил. Вздохнув, я сдалась, положив голову на крепкое плечо и буркнув: — Если упростить до максимума, депрессия – это когда у мозга не работает зона двадцать пять. Это такой участок мозга, который… Ну как тут упростить… В общем это подлобная часть мозга, которая отвечает за очень большой спектр реакций. Например, она отвечает за выработку нейромедиаторов, это такая субстанция, что-то вроде проводника между синапсами нейронов. Она вообще отвечает за наше эмоциональное, поведенческое и гормональное положение. Ты ведь не бьешь в морду первого кто тебе скажет грубость? Или не бежишь с воплем «ура» в толпу гулей верно? За все это отвечает зона двадцать пять. Ведь это отдел мозга ответственный за лимбическую систему. Так же, у этой зоны есть очень важная функция – она помогает мозгу перезагрузиться, если мы долго испытываем сильные негативные эмоции, она подает сигнал для выработки эндорфинов, дофамина и серотонина, чтобы улучшить наше настроение. Но вот беда – мозг, как любой другой орган, тоже может… Ну так сказать барахлить. И иногда сама зона двадцать пять выходит из строя. И вот тогда начинается депрессия. И не путай, пожалуйста, с просто плохим настроением. Депрессия – это ни разу не смешно и очень серьезно. Это болезнь, когда человек перестает чувствовать удовольствие и положительные эмоции. Человек не может радоваться, он постоянно подавлен, грустит, у него низкая самооценка, он перестает вообще как-либо ценить свою жизнь. Вследствие человек становится пассивным, не может работать. Но что хуже, это сопровождается долгими периодами бессилия, бессонницы, мигреней, потери аппетита, боли в разных частях тела. Джозеф воззрился на меня, словно выискивая эти проявления во мне. Вздохнув, я слегка ткнула в нос паладина: — Ты не увидишь проявлений во мне, но мог их заметить в моем поведении. — То есть… Ты… — Да, я себя ненавижу, ненавижу свой голос, свои манеры, свое поведение, мне трудно концентрироваться и работать, у меня проблемы со сном, я плохо ем, и у меня постоянно колет то тут, то там. Да тело новое, только вот мозг старый. А старый мозг утащил с собой и мою… депрессию. Данс навис надо мной и мне поневоле захотелось сжаться в комок. Мужчина хмуро спросил, нависая: — Я не вижу причин твоей депрессии. У тебя есть Орден и… — Дело не в том, что я имею, а в том, что в старой жизни я не была полностью довольна собой. От меня ушел муж, которого я очень любила, ушел к более красивой девушке, он оставил меня в самый трудный момент – когда умерла моя мама… А я ведь ради него прошла без малого ад, мы лечили его от рака, очень тяжелой болезни. Он выздоровел… и ушел к другой... Ты не представляешь каково это было – у меня никогда не было друзей в прошлом, я всегда была одна. И глядя на себя, мне было тошно. Даже сейчас, в новом теле, я смотрю в зеркало, но вижу прошлое, вижу ту неудачницу, которой была… Джозеф слушая меня менялся в лице. Сталь сошла, уступив грусти, а вот у меня подкатил к горлу ком. Но, как и обычно – без слез. Вздохнув, я сморгнула: — Я даже заплакать не могу. Я чувствую, как жжет глаза, ком в горле но… — гулко сглотнув, я перевернулась, стараясь не видеть лица мужчины над собой. — Я не могу заплакать. Может, мне надо было выплакаться тогда, или еще когда-нибудь, но я была так зациклена на том, что надо работать, что надо быть сильнее, что надо перестать себя жалеть, что я так и не смогла отпустить это. Из-за невысказанного, теперь я тараторила, но вместо облегчения, чувствовала только боль, а остановиться не могла: — И теперь, я должна снова скрывать себя под тысячей масок, притворяться, что все хорошо, мне нужно работать, я сама на себя это взвалила и даже не подумала о том, что рано или поздно мой хребет сломается под весом ответственности! И сейчас, когда ты видишь, что под маской скрывается жалкое ничтожество, ты тоже отвернешься, ох, зачем я только ляпнула про эту чертову депрессию! Надо было молчать! Молчи, терпи и работай! Только так можно справи-м!… Вздохнув примерно на половине моей тирады, Джозеф перевернул меня, и пока я держала ладони у глаз, поцеловал, затыкая рот. Пока лишь прикосновение губ, но… Эти эмоции, не передать словами что это было… Я будто бы долго сидела под холодным дождем, над головой были мрачные черные тучи, а Данс заменил собой солнце… Да точно! Он словно был солнцем, он и пах как солнце, вернее как прогретый на солнце, сияющий, новенький самолет. И он словно грел меня изнутри. Даже когда он отстранился, все еще глядя на меня сверху вниз, мне было тепло. И я давно не ощущала этого тепла. — Ты – не ничтожество, Надия. Я вижу перед собой лидера, которым восхищался, и на кого равнялся. Даже паладин Криг не был для меня бо́льшим авторитетом, чем ты. И слушая тебя, мне становится дурно. Потому что ты выполняешь свои обязанности более чем хорошо. Орден сейчас превалирует в силе не только над Братством, но и над Анклавом и Институтом вместе взятыми. Вы нашли способ излечивать гулей и супермутантов, вы построили машины, которых мир не видел двести лет, вы выращиваете растения и животных, которых мир тоже уже даже забыл, черт, да вы города строите с нуля! — Но это не моя заслуга… — Твоя, — упрямо рыкнул Джозеф, но теперь уже ложась рядом и обнимая. — Твоя. У тебя был бункер, полный знаний и технологий. Но ты не распродала все, а использовала на благо. Ты привлекла людей, но не богатством материальным, а богатством духовным. Ты даришь надежду. Слушая его, я даже смогла улыбнуться: — Знаешь… А ведь мое имя на русском и значит в прямом смысле «надежда». Данс хмыкнул и приподняв мое лицо пальцами взглянул в глаза: — Так соответствуй. Любой может сломаться, я видел такое у солдат. Но как бы ни было тяжело, лично я готов подставить тебе свое плечо в трудный момент. И я уверен, что остальные тоже. Не будь это так, в Ордене тебя бы скорее боялись, чем уважали. А я слышал и вижу, что тебя там любят и уважают. Я… случайно подслушал пару разговор в Крепости… Я сощурилась, а улыбка непроизвольно расползлась на лице при виде смущенного паладина. Откашлявшись и принимая вновь серьезный вид, он все же продолжил: — Но суть не в этом. А в том, что люди говорят о тебе как о неком чуде. Я лично слышал как двое аспирантов упоминали, что если бы не ты и твои Крепости, они бы никогда не смогли учиться. Стражи в Крепости упоминали, что чувствуют себя особенными благодаря своей работе и форме. Ученые считают тебя мудрым руководителем, который не лезет в процесс их работы, но готова здраво оценивать риски и бюджет. Я многое не понимаю, ведь я учился не экономике, а военному делу. Но ведь ты научила меня тому, что отчаяние – это мерзкое чувство. Помнишь, что ты говорила мне? Я, было, открыла рот, когда Данс буквально, нет, реально буквально сказал все слово в слово: — Никогда не отчаивайся. Никогда не позволяй этому мерзкому чувству взять над собой вверх. Помни, нет безвыходных ситуаций. Даже из погребенного гроба есть шанс выбраться. Я пронес твой совет сквозь время, и он помогал мне, когда мне казалось, что все хуже некуда. Глупо расплывшись в улыбке, я просто уткнулась в плечо Данса. Приподнявшись, я хмыкнула: — А где же твое смущение? Я тут лежу в чем мать родила, а ты?... Оу… Без особого смущение, ну, насколько это возможно, Джозеф просто притянул меня к себе и улыбнулся: — Я бы и рад смущаться… Но ты такая мягкая и теплая, оказалось что под всей броней скрывается очень нежная зефирка. А мне нравится зефир! Тихо хихикнув, я ткнула пальцем в нос паладину, опять: — Вот скажи, откуда у тебя такая любовь к сладкому? Задумавшись, Данс пожал плечами: — Понятия не имею. Ты принесла нам в Ривет-Сити сахар, и мне очень понравилось, а когда ты рассказала про сладости и привезла нас в Актагон, мне на глаза попалось здание кондотьера, если я правильно помню название. — Кондитерская, да я помню, за уши тебя оттуда было не оттащить. — Угу, — хмыкнул паладин. — Там попробовал остальное и… Ну, мне нравится, что еще сказать… Усмехнувшись, я осторожно потерлась носом о нос Джозефа, поддавшись давно забытому чувству. А когда отстранилась поймала недоуменный взгляд. Покраснев, я промямлила, отстраняясь и пытаясь сжаться, увести взгляд: — О прости… Я… Я так делала часто с мамой, первым супругом… Я так выражаю нежность… Но ожидаемого отстранения Данса не последовало, напротив, он слегка улыбнулся и вернул мне жест, придвинув меня обратно к себе, попутно произнося и не отодвигаясь: — Прекрати со мной осторожничать. Я не убегу от тебя. — Все так говорят до поры, — саркастично хмыкнув, я все же немного расслабилась. — Ты даже не знаешь, какие демоны у меня в душе. На это паладин не ответил, просто прижав меня к себе теснее и зарываясь носом в мои волосы. Кажется, как я ему, так и Данс мне открыл душу, и закрывать уже не планировал. А мне, похоже, придется отдать два золотых галеона Ван Зантену…