Открой(ся) мне

Дазай уже около пяти минут стоит возле двери в свою квартиру. Он не открывает; но, несмотря на поздний час, незнакомец продолжает стучать: знает, что Дазай внутри, и ждёт, когда ему откроют. — Может, откроешь уже? — голос за дверью кажется таким родным, но при этом невыносимо старым, будто из воспоминаний. И Дазай не уверен, что правильно услышал. Может ему просто показалось? Он продолжает стоять на месте, но гость не унимается. — Я всё равно не уйду. — Ладно, — голос Дазая на выдохе тихий и он не надеется, что его слышно. Замок на двери щёлкает, и она отпирается. На пороге, прислонившись к косяку, с сигаретой в руках стоит мужчина — он ниже Дазая, но смотрит так, что кровь стынет в жилах. Секунда - и человек входит в квартиру, закрывает дверь. Он смотрит на хозяина этого места, вздыхает и, подойдя почти вплотную, какое-то время стоит на месте - решает, что сделать. И в эти секунды перед глазами Дазая проносится вся его жизнь, вся жизнь с этим человеком. — Как ты? — с этими словами парень обнимает Дазая и утыкает его лицом в своё плечо. Глупый вопрос, поэтому вместо ответа он говорит кое-что другое: — Прости, Чуя. — Накахара отодвигается и смотрит так, словно это были не извинения, а признание в смерти, словно он сказал, что давно погиб, и это просто его фантазии. — Какое ещё «прости», придурок? — Я ушёл. И ничего не сказал. — Дазай даже не пытается скрыть нотки грусти и какой-то своеобразной боли, которую ему причиняют эти слова. Он устал ждать, что Чуя его ударит. Почему этого не происходит? Даже сейчас, когда Дазай уже просто плачет. Плачет, так как это делают нормальные люди: со слезами и всхлипами, его пробивает мелкая дрожь, тело сотрясается, а Чуя снова его обнимает, легко касаясь и не вынуждая обнимать в ответ. Дазай сейчас кажется беспомощным ребёнком, и чтобы он не упал Чуя держит его и ведёт к дивану. Садит, а сам встаёт напротив на колени, заглядывая в глаза. — Тебе не за что извиняться, — Накахара руками поддерживает голову Дазая и продолжает смотреть в глаза. — Слышишь? Не. За. Что. Ты не виноват. Не кори себя, Осаму. Не ищи причину в себе. Я бы наверное поступил так же — всё в порядке, я понимаю почему ты это сделал. — Руки Чуи, как всегда в перчатках. Бархат впитывает слёзы Дазая, который за прошедшее время уже отвык от этого чувства: как эти самые руки, но уже без лишней ткани на них касались его в прошлом. Чуя пересаживается с пола на диван рядом с Дазаем и смыкает руки за его шеей, а тот больше не плачет, лишь трясётся, да и всё. — Почему ты здесь? — спрашивает Дазай. — Я давно хотел снова тебя увидеть. Но никак не решался, думал ты прогонишь. — Дазай поднял голову и посмотрел на Чую. — А сейчас как раз подходящий случай. Мафия хочет заключить с агентством перемирие на время борьбы с Гильдией. — Чуя борется с желанием поцеловать Дазая, как он делал это раньше. — Так ты пришёл рассказать новости? — расстроился Осаму. Он начал отодвигаться, думая, что Чуя вовсе и не хотел с ним обниматься, не хотел успокаивать его. Чуя, заметивший это движение и интонацию, с которой был сказан тот вопрос, понял, что Дазай сомневается в его намерениях поговорить, и сдаётся. Он прижимает Осаму ближе к себе. — Можно? — Накахара уверен, Дазай понял, что он имеет в виду. Дазай пододвигается ближе, уже не пытаясь встать, Чуя чувствует кивок и целует в макушку. Он никогда не был таким нерешительным, но именно в этот момент он не может решиться сказать настоящую причину своего прихода. — Ты не ответил. Я повторю вопрос: «Как ты?» — Кажется, ты хочешь спросить что-то другое? — Дазай ложится Чуе на колени и смотрит в его лицо. — Сейчас не время, — Чуя отводит взгляд от глаз Дазая, — ещё рано. — Давай. — Дазай говорит это, а сам боится, что все его страхи превратятся в жизнь. Он чувствует, как Чуя потянулся к столу, что-то поднял с него и покрутив к руке бросил обратно на стол. Стук металла о дерево заставляет его понять что это — лезвие, которое предназначалось для очередной попытки вскрытия. Накахара вздыхает и всё-же сдаётся: — Может попробуем всё сначала или с того же момента, на котором остановились? Конечно, если ты хочешь. У нас ещё есть шанс, если представить, что этих четырёх лет не было. — Он не смотрит на Дазая, но чувствует на себе его взгляд, и боится, что он откажет. А Дазай понимает, что всё, о чём он мечтал в эти года свершилось, но он не может заставить себя произнести хоть слово, всё это кажется уж слишком нереальным. Он застыл в оцепенении: вдруг всё исчезнет. Если Чуя не врал и он правда этого хочет, то в жизни Дазая снова появился смысл, как тогда, когда они были рядом, а значит Чуя не позволит творить всякие глупости и влезать в опасные ситуации, он остановит все будущие попытки суицида ещё в зародыше, и у самого Дазая не будет никаких причин для этого. Проходит несколько минут, а Дазай всё молчит, ещё и не двигается. Чуя наконец решает посмотреть вниз, и все сомнения сразу разбиваются о вид спящего на его коленях парня. Дазай может уснуть, только если он уверен, что в безопасности, что тот кто рядом ничего ему не сделает, — а значит он согласен на предложение Чуи. Они хотят одного. Накахара берёт Дазая на руки и несёт в спальню, время позднее — может он проспит до утра. Чуя снимает с него одежду и укрывает одеялом, снимает с себя шляпу и перчатки и ложится рядом. Он не собирается оставаться здесь надолго, ещё и дверь не на замок закрыта.

***

Дазай просыпается в квартире Накахары, он ночует там даже чаще чем у себя дома. На его талии покоится рука Чуи, и Дазай смыкает их пальцы. С того дня прошло уже несколько недель. Тело ломит после вчерашнего задания в агентстве, и эта боль напоминает ту, что была, когда он ещё работая в мафии, спрыгнул с крыши, а вдобавок к переломам, что он получил от падения, Чуя, после восстановления, избил его. Эти воспоминания должны быть плохими, но Дазай помнит, пусть они тогда ещё не поняли как важны друг другу, что столько любви было вложено в каждый удар. Он не любит боль во всех её проявлениях, но ведь всегда есть исключения. Боль от Чуи — это что-то по-мазохистски сладкое. Осаму не раз и не два думал об этом. Дазаю никогда не было с ним скучно. Даже если он отказывался от безумных идей Осаму, то обязательно предлагал, что-нибудь другое. Дазай его не боится. Чуя — его личный наркотик. Чуя — его личный мир. Чуя — его личная вселенная, в которой разрешено жить лишь ему одному, или он просто на это надеется. Надеется, что он — единственный, кому разрешено видеть руки Чуи без перчаток. Единственный, кому Чуя снимает бинты, чтобы обработать каждую рану под ними. Единственный, кого Чуя целует и обнимает утром. Единственный, о ком Чуя так заботится. Он не будет об этом спрашивать, потому что боится узнать ответ. Хочет, но боится. Из раздумий его вырывает шевеление рядом. Накахара протягивает руку к лицу Дазая и зарывается в волосы, затем приподнимается на локте и оставляет на его губах лёгкий поцелуй. Дазай всё никак не может научится принимать нежность и заботу, но он старается, правда старается, ради Чуи. После поцелуя следуют объятия. Это — их каждодневный ритуал. И они не хотят его рушить. Чуя встаёт с постели и идёт в ванную. Проходит ещё пара минут прежде, чем Дазай встаёт — это тоже часть их ритуала. Выйдя из комнаты, он заметил, что Чуя уже на кухне. Готовит всегда Накахара — Дазай так и не научился, да и зачем? У них всё и так прекрасно.