Безымянка

Лошадь пала на третий день блужданий по лесу. Разглядывая вытершуюся на сгибах карту, Ткачёв не понимал, почему они шли так долго, а прошли так мало. Кобыла ещё накануне вела себя норовисто: изгрызла удила, раскровенила губы, портила воздух, и живот у неё раздулся как от водянки. Наутро, когда сосновый строевой бор сменился заросшей вереском низинкой, кобыла завалилась на бок, и сколько не тянули её за повод, не тыкали сапогами под выпирающие рёбра, не желала вставать. — Может, её, того, пристрелить? — понуро предложил Круль. Давно нечёсаные космы падали ему на лоб, щетина отросла до состояния бороды, и глядя на ссутуленную долговязую фигуру товарища, Ткачёв невольно расправлял плечи и держал спину ровнее. — Удумал. — Ткачёв выразительно постучал пальцем по лбу. — Это не твои патроны, Круль, а Советов. На фронте сейчас каждый на счету… — Кончайте агитацию, тов-Ткачев, животное мучается. Животное, до того лежавшее почти неподвижно, действительно начало проявлять признаки агонии: елозить по земле задними ногами и издавать звуки, уже не напоминавшие ржание. Ткачёв присел на корточки рядом с лошадиной мордой, достал из голенища нож. Срезал травинку, проверяя остроту лезвия. Положил ладонь на выпуклый лоб кобылы, провёл по короткой, взмокшей шерсти ладонью. — Не стыдно тебе? — медленно произнёс он, нащупывая за ушами спрятанную под жёсткой гривой выемку. — Околеть задумала, не выполнив свой коммунистический долг? Кобыла перестала вздрагивать, скосила левый глаз на приласкавшего её человека, и даже не дёрнулась, когда Ткачёв всадил нож ей в загривок. Её тело обмякло, но дыхание всё ещё вырывалось из широко поставленных ноздрей, а в страдальчески распахнутом глазу отражался кусочек неба и искривлённое лицо её убийцы. Ткачёв выдернул лезвие, добивая, полоснул по шее и отодвинулся, чтобы не замараться в хлынувшей на землю тёплой крови. Круль завороженно следил за его манипуляциями, а потом спохватился: — А как мы зерно повезём? — Было бы что везти, — усмехнулся Ткачёв, распрямляясь. — У кулаков коня реквизируем. Белая ночь опускалась на лес холодом, мошка становилась всё злее и жаднее, за кустами слышались шорохи и шаги. Только усни, сожрут: не медведь, так комариное племя. Поэтому решили ночью лагерь не разбивать, лишь пережидали два часа самой непроглядной темноты у костра, а спать устраивались днём, когда солнце прогревало лес. Из низины они вышли в болото, обозначенное на карте как пересохшее, но после недавних дождей то тут, то там, меж кривых чахлых берёз виднелись омуты с ржавой торфяной водой. К середине ночи, похожей на одни сплошные сумерки, они добрались до озера. Запалили костёр, в ожидании пока дойдёт в котелке крупяная похлёбка, развернули карту и нашли среди синих выцветших пятнышек озёр то, у которого оказались. Где-то между красным Олонецком и прочерченной химическим карандашом границей с бело-карелами. — Там, за озером, должна быть деревня! — Круль уверенно ткнул пальцем в карту. — Значит, и гать, — с сомнением заметил Ткачёв, — без гати отсюда ничего не ввезёшь, не вывезешь. Ткачёв склонился над котелком, помешал варево, чтобы крупа не липла ко дну и стенкам. От пайка почти ничего не осталось, и, если деревни за озером не окажется, им придётся перейти на подножный корм. — Товарищ Круль, ты в здешних грибах понимаешь? Круль отвлёкся от яростного расчёсывания комариных укусов на шее: — Откуда, тов-Ткачёв! Я с Петрограда, заводской. — Давно в партии? — С этого года, — продолжил чесаться Круль, — как приняли, так сразу… «Зачислили в продотряд», — мысленно закончил Ткачёв. И отправили в злосчастный Олонецкий уезд, только перешедший в ведение Советов. Продразвёрстка здесь, считай, провалилась: прежде чем отступить бело-карелы досуха выжали окрестных крестьян. Взять с них было нечего, кроме мякинного хлеба, да рассказов о том, что, отступая, белые спрятали подводы с продовольствием в лесу. Это ещё было хоть сколько-то правдоподобно, а вот в «заветную деревню» за волчьим озером, Ткачёв верил не больше, чем в Китеж-град. Но рев-командование посчитало иначе, и ему ничего не осталось, как подчинится. — А вы с какого? — Ты о чём? — не понял Ткачёв. — Года в партии? — С пятого, — ответил он. Рассказывать о славном революционном прошлом настроения не было, и, прежде чем Круль продолжил расспросы, он перехватил инициативу: — Что это у тебя на левой руке пальцы не гнутся? — Это? — Круль опустил взгляд на искалеченную руку. — Ещё пацаном, на заводе повредил… *** Коля Круль давно перестал стыдиться увечья, и за десять лет — кисть ему размозжило в тринадцать — научился одной правой управляться лучше, чем иные двумя. Жаль только, из-за руки в Красную Армию не взяли. Тогда он записался в партию, и его зачислили в продотряд, а теперь и в разведгруппу. Задача перед ними стояла ясная. Найти зерно, по приметам отыскать деревню, на карте её обозначить, включить в план продразверстки. На месте организовать комбед, пусть гать строят… Или убедиться, что никакой деревни нет, и отправить под суд особо брехливых граждан. Хотя Круль верил, что они не врали. Своими ушами слышал, как мужики божились, что «заветную» деревню видали. Не подкулачники какие-нибудь, а свои, классово близкие. Поплутали они, изрядно, этакого кругаля дали, но со смертью Гнёдки невезение закончилось: под ноги сама легла тропа и вывела их сперва к болоту, а после и к озеру. Тому самому, по всем приметам видать. На рассвете они продолжили путь. Спать хотелось неимоверно, и Круль с устали цеплялся своими длинными ногами за все попадавшиеся на пути коряги, и в довершение уронил в заросли осоки дымящуюся козью ножку. — Ещё спички выкинь! — ругнулся тов-Ткачёв. Круль пропустил брань мимо ушей, и нашарил в траве пропажу. Размокшая от росы самокрутка рвалась и сминалась под пальцами, и Круль отчётливо услышал чьё-то ехидное хихиканье. В зарослях камыша сидела девица и с интересом наблюдала за его попытками собрать рассыпающиеся табачные крошки. — Там, — хрипло выговорил Круль и указал пальцем в сторону камышей. — Чего «там»? Птицу впервые увидел… — тов-Ткачёв осёкся на полуслове. Девица расхохоталась уже в голос и, раздвигая камыши, вышла на берег. С подола её платья стекала вода, в руках она держала палочку с нанизанными на неё пузатыми плотвичками. Тёмно-русые волосы растрепались, а чудом державшаяся на макушке шапочка и впрямь издали походила на птичий хохолок. — Малая! — опомнился первым тов-Ткачёв. — Деревня тут близко? — А вам почто? — спросила девица, наклонив голову к острому плечику. — Советскую власть устанавливать. — А нам почто? Ткачёв сбился, и Круль понял — настала пора вмешаться. — Как почто, гражданочка… Для счастья трудового народа. Товарищ Ткачёв, между прочим, за власть Советов кровь проливал… За таких как ты, босоногих, бил господ. А ты на него волком смотришь. — Я не волк, — невпопад возразила девица. — Вараи я. — Зовут тебя так? — переспросил Круль. — Нет, — мотнула девушка головой. — Зовут — Нежда. А тебя? — Коля, — моргнул Круль. — А деревня далеко? — Не, — девица перевела взгляд на Ткачёва. — Ладно, — смягчилась она и снова добавила чудное: — У вас дорога кровью оплачена, проведу. Деревня пряталась в пади, по краям поросшей густым лесом: со стороны озера — ольховым, а с другой — еловым. Домов всего ничего, и те по крыши в землю вросли. Труб не было, видать, в чёрную топили, а сами крыши сплошь поросли луговой травой. На некоторых виднелись даже тонкие и гибкие ольховые побеги. Встретили их приветливо, но демонстрация мандата не произвела на местных никакого впечатления. Позвали старосту, древнего, седого как лунь старика. — Надо, дед, — распинался тов-Ткачёв перед ним и собравшимся обществом, — всё трудовое крестьянство привлечь к созданию сельсоветов. Каждая батрачка не только своей жизнью — государством управлять может и даже обязана. Говорил товарищ Ткачёв хорошо, только слушали его плохо. А, может, и не слушали вовсе, только дивились на нездешний выговор, бритое лицо и высокие сапоги — местные, как успел заметить Круль, даже лаптей не носили. Разместили их во вдовьей избе. Хозяйка, по брови закутанная в платок неулыбчивая тётка, выдала им одну на двоих перину, и предложила «соснуть с дороги». Круля уговаривать не пришлось. А Ткачёв, прежде чем забраться на полати соорудил из вещмешка подобие подушки и спрятал под него нож. — Кобуру не снимай, — проговорил он тихо. — Что-то тут не ладно. Заметил? Церкви не видать и изба без красного угла… — На что вам церковь, тов-Ткачёв? — Круль с хрустом потянулся, устраиваясь на перине. — Мне ни к чему. Только сложно предположить в крестьянской среде такую сознательность, чтобы целая деревня стояла на материалистической позиции. Положим, они староверы, — продолжал Ткачёв свои рассуждения: — Но и староверы на иконы молятся. Или вот ещё странное. Мы когда по улице шли, ни в одном дворе собака не залаяла. Как объяснишь такое явление, а? Круль никак этого объяснить не мог. Он вообще с трудом удерживал глаза открытыми. Не дождавшись ответа, тов-Ткачёв вздохнул и улёгся с ним рядом. *** Ни о революции, ни о войне здесь будто и не слышали. Да и слушать не хотели. Народ был здесь не то, что несознательный, а крайне нелюбопытный. Точно для жителей безымянной деревни не существовало ничего за её пределами. В первые дни Ткачёв и Круль ещё устраивали митинги, то вскоре слушать их перестали. Даже разговор о том, что белые только и ждут случая отнять у крестьян землю и вернуть её в барское владение, не вызвал ни малейшего оживления. «Земля эта никогда барской не была», — отмахивались мужики. «Так царской была», — продолжал гнуть линию партии Ткачёв. «Не было такого. Земля она своя собственная. Мы живём на ней, пока она позволяет». Все местные ходили босыми, жили в низких землянках, ели то, что выловили в озере, собрали в лесу, принесли с охоты. Жили они крайне скудно. Но — одинаково. Местные собирали и сушили ягоды, ставили бродить брагу, охотились на зверьё, но без избытка. Ничего не оставляли ни на продажу, ни на запас… Вроде и классово чуждыми не назовёшь, но чудилось Ткачёву во всём этом что-то нехорошее. Что ни ночь, волки воют, а собак никто на дворах не держит, даром что охотники. Да что собак — ни скотины, ни кур с гусями ни в одном доме не было. Круль, оставив агитацию и ликбез, дни напролёт пропадал: купался в озере, ставил сети, плёл корзины с бабами, просился на охоту с мужиками и миловался с Неждой. Дело молодое, но иногда Ткачёв вспоминал о необходимости призвать младшего товарища к партийной дисциплине. В тот день Ткачёв снова остановился у землянки, где жила Нежда — с родителями и целым выводком младших сестёр и постучал по покатой крыше: — Товарищ Круль не у вас? В доме было тихо, и никто не откликнулся на его зов. — Колю ищешь? — раздался глухой и низкий голос Хукка — одного из лучших местных охотников: — Он калежить пошёл. Ткачёв замер, охваченный чувством неправильности происходящего. В чём эта неправильность заключалась, Ткачёв понять не мог, и только когда Хукка ушёл, увидел странное. Во влажную от недавнего дождя землю глубоко впечатались следы его собственных сапог. Но там, где прошёл Хукка, мужик грузный, кряжистый, вдвое Ткачёва тяжелее не осталось ни вмятин от пяток, ни отпечатков ступней. Вглядевшись, Ткачёв понял, что человеческих следов на дороге нет вовсе: в разные стороны расходились птичьи, трёхпалые, и их пересекала цепочка собачьих. *** Рядом с Неждой сны снились чудные: они купались голышом в холодном озере, согревали друг друга в объятиях в зарослях камыша, летали над верхушками сосен, сидели на покатых еловых ветках, покачивавшихся под их тяжестью. Коля давно проснулся, но не решался пошевелиться: Нежда лежала, умостив голову на его плече и по-хозяйски закинув на него ногу. Борта лодки прятали их от чужих взглядов и гулявших в сарайчике сквозняков, а к запаху вялившейся рыбы Круль давно притерпелся. Этот сарайчик уже успел стать «их местом», но сегодня Коля никак не мог припомнить, как здесь оказался. С утра ставили сети, вытряхивали мелкую рыбёшку обратно вводу, а потом… Нежда раскрыла глаза, курлыкнула ему в шею: — Круль. — Чо? — откликнулся он. — Ничо. К вдовьей избушке Коля возвращался в глубоких сумерках, но товарищ Ткачёв ещё не лёг и поджидал его снаружи. — Вот что я думаю, дорогой товарищ, — Ткачёв смотрел хмуро и выглядел каким-то смурным. — Пора в Олонецк возвращаться. Доложим о расположении деревни, а дальше пусть рев-командование решает, как поступить. — Почто спешить? — набычился Коля. — Голубика скоро поспеет. Мужики обещали, заобче на охоту пойдём. — По то, — передразнил Ткачёв, — что мы тут не в увольнительной. *** Ткачёв проснулся среди ночи и поразился непривычной тишине. Стих волчий вой. Хозяйка не храпела на своём топчане. Круль и тот исчез куда-то, оставив у порога опрокинутые башмаки. Только комары звенели в опустевшей избе. Ткачёв сидел на полатях, обхватив голову руками. Отчаянно хотелось курить, но мохра кончилась ещё несколько дней назад. Сейчас давешнее решение уходить с пустыми руками показалось ему малодушным, а сама их вылазка полным провалом. Деревню они нашли, но в остальном… Буржуазные элементы выявить не смогли. Комбед не сформировали. Круль вот распустился до полного безобразия. Бороду отпустил, босиком по деревне бегал, говор местный перенял, и, кажется, позабыл, зачем они здесь. Что они предъявят рев-командованию? Крестик на карте? Ткачёв, оделся, и почти машинально нацепив кобуру, вышел из избы: после одного случая, стоившего ему нескольких недель в больнице и должности комиссара, он даже до ветру не выходил без товарища маузера. Ночь была светлой: низко опустившиеся облака испускали молочное сияние. Ткачёв спустился в проулок, отыскивая кусты погуще, и нос к носу столкнулся со старостой. — Здорово, сынок. — И ты не хворай, — ответил Ткачёв, с подозрением оглядывая старика. Мысль, что он вышел за той же нуждой, Ткачёв отмёл сразу. Изба старосты стояла на другом конце деревни, да и старик не выглядел сонным, и пахло от него не дымом и печью, а еловой хвоей. Что могло ему понадобиться ночью посреди леса: староста не рыбачил, не охотился, разве что… прятал что-то или проверить ухоронку. От мысли, что местные всё это время водили его за нос, Ткачёва охватило лихорадочное, почти радостное возбуждение. Это всё объясняло: позарывали свои крынки в лесу, иконы попрятали, может и скотину какую схоронили, спрятали от продразвёрстки, а сами строили из себя дураков. Мол, стихийный коммунизм у них, и про мировую революцию они знать ничего не хотят. — Ну-ка дед, — спросил Ткачёв, надвигаясь на старосту, — что ты прячешь и где? — Чо? — изобразил непонимание старик. — Сам знаешь «чо». — Ткачёв направил на него дуло маузера. — Ты, сынок, оттовоть от меня энту дребедень. — Не дребедень, дед, — усмехнулся Ткачёв, — смерть. Отпирался староста не долго: ничто не убеждает лучше взведённого курка. Даже вызвался проводить его до места. Шли они медленно. Старик еле ноги волочил и всё пыхтел и охал, взбираясь по откосу. Ткачёв даже прикрикнуть хотел, но осёкся: из малинника выскочил матёрый волчище и кинулся прямо на него. Ткачёв перевёл прицел на зверя и спустил курок. Грохнул выстрел, и небо, и без того тёмное, почернело от взметнувшихся в вверх птиц. Десятки воронов с карканьем закружили над их головами. Откуда их тут столько, успел подумать Ткачёв и обернулся туда, где минуту назад стоял старик. Теперь же его одежда комом лежала на траве, а на Ткачёва смотрел крупный седой ворон. «Я сплю», — понял Ткачёв. И увидев в высокой тёмной траве ещё одну пару волчьих глаз снова взвёл курок. — Зря вы так, товарищ Ткачёв, — услышал он за спиной голос Круля и не успел обрадоваться, как на голову его с размаху опустилось что-то тяжёлое. Голова точно налилась свинцом, и не отдалённое карканье, не надрывающийся где-то поблизости дрозд, не могли заставить Ткачёва встать или хотя бы открыть глаза. Густо пахло щами и дымом. — Тов-Ткачёв, — теребил его за плечо Круль. — Тов-Ткачёв… Ян Аронович… Ткачёв с трудом разлепил веки. Он лежал на полатях, над ним нависал тёмный потолок вросшей в землю избушки. Сквозь раскрытые ставни в комнату проникал розоватый утренний свет. «Приснилось», — подумал Ткачёв с облегчением. Голова, однако, болела по-настоящему, а при попытке встать его шатнуло, точно пьяного. — Ян Аронович, вы в порядке? — А ты?.. — язык тяжело ворочался во рту. Только сейчас Ткачёв сообразил, что спал полностью одетым и даже обутым, но ещё нелепее казалось то, что Круль — чуть ли не впервые со дня их знакомства — называл по имени-отчеству. «Угорели, не иначе», — Ткачёв потянулся пригладить волосы и обнаружил, что они слиплись от высохшей крови, а на макушке вздулась объёмная шишка. — Зря вы так, Ян Аронович, — повторил Круль давешние слова. — Круль, — прошептал Ткачёв хрипло. Дверь распахнулась, и на пороге показались два дюжих мужика, Хукка и Мира. «Бить будут», — подумал Ткачёв отстранённо, но ошибся. Его скрутили и отвели к ольховой роще. Там собралась вся деревня. Глядели уже не с любопытством, а с откровенной злобой. Маузер у него изъяли, ещё пока он валялся без сознания. Порывшись в вещмешке, отняли и карту. Напоследок из-за спин мужиков прорвалась Нежда, взъерошенная и опухшая от слёз, и сунула Ткачёву обёрнутую в тряпицу связку вяленной рыбы. От толпы отделился Круль, протянул забытую в избе фуражку: — Мне жаль. Вы не можете здесь оставаться. — Но ты можешь пойти со мной, товарищ, — неожиданно горячо и горько заговорил Ткачёв. — Ты большевик, и это… Не слова… И не сорок копеек взноса. Коля… Круль отрицательно покачал головой, и Ткачёв явственно увидел, намертво прилипщий к щеке товарища серый пух, а на подбородке, там, где недавно ещё была щетина, жёсткие и короткие вороньи перья. Обратный путь казался короче, но труднее. Зарядил дождь, тропы превратились в непролазное грязевое месиво, а когда с неба наконец перестало лить, на землю опустился густой туман, и Ткачёв провалился по пояс в болотную топь… Чудом выбравшись, он ощупью набрёл на островок твёрдой земли, обломал нижние ветви с кривой и тощей сосенки, сгрёб в груду порыжелые ветви прошлогоднего багульника, надежда развести костёр пропала вместе с размокшими спичками. Ткачёв достал сухую рыбешку, оторвал от неё солёную и жёсткую полоску. Тут же захотелось пить, но сырую ржавую воду из болотной прорвы Ткачёв набирать опасался. Он сам не заметил, как задремал, а когда проснулся, туман рассеялся. Вскоре Ткачёв набрёл на полузатопленную гать: почерневшие от в времени брёвна с зелёным налётом мха скользили под ногами, но вывели из болота к зарослям ещё неспелой голубики. Болото сменилось высоким сосновым бором. Подлесок почти исчез, а между деревьями слышался монотонный стук, долбил дятел. Тропа вывела его к узкой ложбинке: сосны, вереск, и белеющий издалека остов лошадиного скелета. Ткачёв подошёл поближе: лесное зверьё обглодало кости Гнедки добела, лесная сырость покрыла их зелёным налётом, ветер припорошил рыжими сосновыми иглами. Не сберёг он ни кобылы, ни товарища. Что он доложит рев-командованию: за Волчьим озером живут оборотни? А после расскажет, как товарищ Круль порос перьями?.. Всё это походило на бабушкины сказки: бесклассовое общество воронов и волкодлаков… Не было ничего, — пытался убедить себя Ткачёв, — Коля Круль утонул в болоте, а он сам ударился головой, вот и пригрезилась ему в бреду какая-то ерунда. Солнце ярко светило сквозь просветы ветвей, а Ткачёв всё шёл, стараясь не обращать внимание, ни на гудящую голову, ни на колотивший его озноб. Ткачёв уже думал не о том, чтобы держать спину прямо, лишь механически переставлял ноги, и даже когда лесное безмолвие было нарушено звуком человеческих голосов, ещё какое-то время по инерции продолжал движение. И только увидев между деревьев просеку с проложенным на ней деревянным тротуаром, осознал, что он тут не один. По тротуару шли трое — девушки в узких, не по размеру, штанах и куцых куртках и синеволосый парень в мешковатой нелепой одежде. Девушки показывали друг другу плоские, стеклянно поблёскивающие дощечки. — У твоего китайца хорошая камера? — Ради неё и брала. — Ладно уж, на оба щёлкну, — подал голос парень. Ткачёв остановился. На своих, красных, классово близких, эта троица не походила. Рука сама потянулась к пустой кобуре. Но нож в голенище сапога всё ещё был на месте.