послеполуденный сон

***

Хакон так спешит и так боится не успеть, что умудряется споткнуться на ровном месте и оцарапать левую ладонь до крови. Теперь жжение раздражало его сильнее чем собственная неуклюжесть и медлительность. В боку ещё особенно сильно кололо из-за быстрого бега, что казалось будто лёгкие противятся потоку кислорода и издеваются на ним. Улаживать последние дела, подхватить из убежища скромные пожитки и наскоро попрощаться с Фрэнком — всё это требовало времени. Его неприлично мало, что негатив копится прямо на подкорке мозга и в жилах. Лоан даже не стала с ним разговаривать и просто нервно кивнула, стараясь лишний раз смотреть прямо в глаза. Девушка хмурилась и разглядывала мужчину из-под бровей так, будто горела желанием воткнуть ещё один болт в раненое плечо. Они уже всё обсудили, что хотели, и лишних слов у неё не нашлось. Да и кому сейчас они бы были нужны? Всё давным давно понято и расписано. Распихано по полкам или выкинуто в мусорку вместе с обрывками плохих воспоминаний. Разве что старые фотографии остались, но стоило надеяться, что всё сгорит вместе с чувствами, которые они оба похоронили в день предательства бегуна. Легкие во время бега с трудом надуваются и, как рваные паруса, не дают воздуху нормально циркулировать. Отдышка с возрастом всё же пришла и напоминала в не самый удачный момент о своём существовании. Диафрагма так вообще не справлялась со своей задачей. Ещё и раны после собора до сих пор не зажили. Марафон со всем этим лишним багажом было выдержать сложно, но деваться некуда. Да и Эйден ждать не будет — пацан оказался довольно нетерпеливым. Он и так буквально сбежал после обвала в X13 и прятался ото всех, как Джерри от Тома. Его было трудно отыскать, но один из базарных успел зацепить зорким взглядом направление и «путь отступления» мелкого. Его яркая курточка и быстрое перемещение по крышам всегда привлекали внимание. Летун «очень вовремя» пресекает любые попытки встретиться с пилигримом и не даёт даже пройти по мосту. Сильный свист ветра полностью перекрывает звук шагов, так что до самого последнего момента природа скрывала его присутствие. Он ещё и даже привычно не рычал, видимо сохранив жалкие остатки рассудка. Тварь хватает своими когтистыми лапами довольно крепко и резко скидывает прямо в ледяную реку. Утаскивает на самое дно, заставляя давиться тиной и прочей дрянью. Вода схлопывается над головой довольно быстро, а в её мути разглядеть хоть что-то было довольно сложно. Сознание меркнет почти мгновенно, но краешек его успевает заметить яркую вспышку и алое пятно крови. Эйден ныряет без раздумий и быстро успокаивается после вколотого в плечо ингибитора, а после с лёгкостью откидывает подальше тело заражённого. У того вырвана полностью глотка и одна конечность. На Хаконе, к счастью, ни одной царапины, разве что расцветающий довольно быстро синяк на горле. Мужчина довольно тяжёлый, но пилигрим уже таскал его на себе, поэтому вытащить неудавшегося утопленника из воды не составляет особого труда. Разве что задубевшие от холодной воды мышцы немного ноют. Вспомнив зазубренные правила оказания первой помощи, Эйден перекидывает бегуна через колено, чем заставляет его избавить желудок и лёгкие от лишней жидкости. Карие глаза медленно открываются и теперь осоловело наблюдают за тем, как вылавливают из мутной воды жёлтый мешок. Даже шмотки решил достать — очаровательно и благородно. Сердце стучит так быстро, что брюнету приходится неосознанно прикрыть левую часть груди ладонью. Будто бы кто-то посторонний мог услышать то, что ему не следовало.       — Привет, малыш, как дела? — Голос у Хакона скачет и прерывается периодически равномерным стуком зубов. Холод пробрался под кофту, и теперь его знобило довольно сильно. Мурашки так вообще равномерным слоем покрывают всё тело и кажется танцуют танго. Эйден злобно зыркает в его сторону и кидает прямо в лицо мокрую сумку. Её, естественно, ловят и тут же закидывают за спину. А чего паренёк ожидал? Рефлексы то выработаны не только у него. Именно из-за них лёгкие судорожно сокращаются и всё тело заходится в кашле, пытаясь выпихнуть остатки жидкости. На языке остаётся горечь, а в горле противный привкус. Пустая бутылка из-под воды издевательски трещит и летит смятым куском пластика в кучу мусора. Лучше бы там был хоть какой-то намёк на остатки воды… Отвратительно ощущалось пересохшее и раздражённое горло. Будто заставили песка съесть. В Хаконе снова медленно просыпается злость из-за собственной беспечности. Она накатывает волнами и топит, накрывая с головой. У него горит спина от мелких царапин и хочется раздеться наполовину для обработки. Паренёк опускается перед брюнетом на одно колено и щёлкает по носу так быстро, что рука даже не успевает пресечь эту выходку. На его лице нет и тени улыбки, но глаза сияют задором вперемешку с лёгкой грустью. Даже после купания в грязной реке он выглядит великолепно, что вызывает дикую зависть. Ведь так просто не может быть, но, видимо, пилигрим очередное исключение из долбанных правил. Светлые волосы улеглись в почти что приличную причёску, а на щеках блестел равномерно распределённый алый румянец. Было глупо засматриваться на такую красоту так нагло и так пристально. Но очень сложно отвести глаза в сторону. Мягко сказать, почти невозможно. Сердце в очередной раз зашлось в сумасшедшем ритме, стоило небрежно коснуться чужой ладони. Эйден стащил с рук грязные перчатки, перепачканные в крови летуна и ещё какой-то гадости, и его кожа была непривычно гладкой в тех местах, где совсем не было шрамов. Почти что чистый лист без изъянов. Конечно, большая её часть была покрыта ими и крупными укусами, но это совсем не вызывало отторжения. У Хакона и самого было что-то похожее, если не хуже выглядещее. Желание прижаться поцелуем к тыльной стороне пропадает после громкого рыка с противоположного берега. Кусаки, как обычно, прерывают их и не дают сосредоточиться на редком моменте перемирия. Когда появится новый и когда появится шанс на нормальную близость? Бегун сбивчиво ругается и начинает растирать заледеневшие плечи, пытаясь разогнать кровь по телу. Одежда противно липнет к телу и хочется скинуть её на влажный песок. Жжение от расширяющихся после тепла сосудов отзывается покалыванием на кончиках пальцев. Это приятно. Очень приятно. Так приятно чувствовать себя живым и кому-то обязанным за её спасение. Особенно когда тебя вытаскивает из пиздецовой ситуации довольно важный для тебя человек.       — Я снова обязан тебе за спасение моей тушки, малыш. Ты чего-то хочешь взамен?       — Чтобы ты заткнулся и шёл за мной. Не хочу уходить из города в мокрых шмотках и вонять тухлой тиной.       — Само очарование. И как я раньше не замечал твоей нежной красоты? — Эйден краснеет только ушами и отворачивается, делая вид, что его интересуют только камушки под ногами. Пинает довольно нервно особенно большой и даже собирает небольшую пирамидку носком кроссовка. Они оба создают лживую видимость спокойствия и равнодушия, пока добираются до одного из убежищ пилигрима. Оба заходят внутрь помещения в тишине и притворяются, что их волнует только возможность переодеться. Даже парочкой ничего не значащих фраз перекидываются, будто пришли на обычные посиделки. Перед долгой дорогой собираются довольно быстро, но упускают момент покинуть «дом» до темноты. Теперь придётся оставаться на ночёвку, чтобы на рассвете выйти без шанса стать чьим-то ужином или лёгким перекусом. Эйдена не прельщала перспектива спать в одной постели с человеком, которого он ещё не до конца простил. Он видел, как Хакон смотрит тайком на него и как пытается ненавязчиво коснуться, почти-что вымаливая позитивную реакцию. Его неловкость и напускное спокойствие вызывало непрошенную улыбку и трепет крыльев бабочек где-то в животе. Стоило ли вытаскивать его из воды и не дать летуну сожрать его лёгкие? Определённо. Стоило ли дать новый шанс и потихоньку простить? Определёно. Стоило ли ему сообщать об этом решении? Пока что нет. Кто-то бы сказал, что Эйден ведёт себя как ребёнок, играясь с чужими чувствами, но он вообще-то почти что им и являлся. Он с трудом умел контролировать и принимать свои эмоции. Совсем не научен правильно использовать свои слова и действия. Оставалось надеяться, что Хакон примет это и поймёт его. Хотя ему бы самому разобраться с собственными тараканами в голове. Сложно было переступить через себя, но парень всё же пустил бегуна в своё жилище, в свою крепость, и даже выдал одеяло. Поделился довольно бескорыстно остатками еды, которую забыл выбросить перед уходом из Вилледора. Они оба легли сытыми и почти что довольными соседством по кровати. По крайней мере никаких претензий вслух не высказывали. Хакон заворачивается в выделенную ему «тряпочку» и показательно отворачивается. Он очень хочет обнять пилигрима, прижаться к нему посильнее и уснуть под его боком, но ему никто не разрешал. Эйден почти что обиженно вздыхает, когда ничего не происходит, но осекается и прикрывает веки. Он корит себя за минутную слабость и неуверенность в собственных действиях и сбивчивом мыслительном процессе. От мягкой волны тепла, исходящей от тела бегуна, ему приятно и спокойно, но он в этом ни за что не признается. Парень упивается их близостью, как маленький вампир или оборотень, которого только что приручили и вручили поощрительный приз. Вот только заполучить его полностью ему никто не даёт. Причём запрещает он лично сам себе. Опять очередные границы. Половину ночи пилигрим не может уснуть или впасть в зыбкое забвение и поэтому просто гипнотизирует жёлтую сумку, свисающую со спинки стула. Она ярким маячком заземляет его и дарит первые островки успокоения. В голове медленно открывается новая карта вместе с запутанными тропками, которые ещё предстоит разобрать. Расставить указатели и проложить безопасный маршрут, может быть, даже до самого сердца. Без ловушек и глупых преград. Эйден улыбается сам себе и чихает, прикрывая нос уголком застиранной подушки. Выжидает пару минут и тихо смеётся. Он очень переживал не разбудил ли соседа по кровати. Всё же когда за спиной неожиданно слышится глухой всхлип, то приходится сразу же развернуться. Хакон дрожит, как осиновый лист и беззвучно плачет, изредка прерываясь на рваные и полузадушенные вздохи, и прижимает одеяло к сухим губам. Из-под трепещущих во сне ресниц скатываются тонкие дорожки слёз, и это пробирает до глубины души. Эйден не знает, в чём причина его кошмаров и из-за чего такая реакция, но и игнорировать такое не может. Всё же не помогать в таких вещах совершенно не постороннему человеку очень трудно. Парень осторожно целует влажный от пота лоб и даже не морщится от солёного привкуса на губах. Потом, всё также поддаваясь внутреннему желанию подарить спокойствие, прижимает к себе бегуна. Буквально даёт растворить в собственном тепле и чувстве безопасности. Хакон сразу цепляется за его плечи пальцами и утыкается носом в ложбинку между ключицами, пачкая слезами футболку.       — Ну что-ты, мой хороший. Я здесь, я рядом и никому не дам в обиду, — Эйдену было сложно заснуть, но чужое тепло на груди подарило ему лёгкое ощущение спокойствия. Он забылся в полупрозрачной дымке сна и, наконец, за целый день почувствовал себя на своём месте. Хакон после пробуждения не может сдержаться и осторожно касается губами открытого кусочка загорелой кожи. Всё же сложно удержаться, когда так манят эти острые ключицы. Он слышит биение эйденовского сердца и его собственное неосознанно подстраивается под этот равномерный ритм. Чувство стыда щекочет глотку от замеченного мокрого пятна прямо под подбородком на тонкой ткани футболки. Бегун сам себя замотал в кокон из одеяла и теперь не мог выбраться, не нарушив хрупкий покой чужого сна. Да ему и не особо хотелось покидать крепкие объятия, хотя те немного душили его. Часы на стене мерно тикали, а большая стрелка медленно и уверенно двигалась к цифре семь. Пора вставать. Будь у них будильник, можно было бы побаловать себя бросанием несчастного механизма в пыльный угол, но приходилось просто полагаться на собственное чутьё и интуицию. Эйден распахнул глаза немного резковато и очень мило поморщился, когда одинокий луч света попал точно ему в зрачок. Он невесомо коснулся губами взъерошенных волос бегуна и поднялся так быстро, будто за ним кто-то гнался. Упорхнул сразу к чайнику, пытаясь отвлечься на бытовые мелочи в виде готовки. У него не хватало сил и желания смотреть на чужое, помятое от сна лицо.       — Я не кусаюсь, малыш, так что можешь от меня не прятаться.       — Если будешь доставать меня на пути к океану, то сдам твои координаты Лоан. Хакон достаёт из сумки белый платок и с долей иронии машет им, признавая поражение. Он готов сдаться, если это хоть на шаг сблизит их. Хотя бы на долю секунды позволит быть рядом. Бегун не привык отступать, особенно когда дело касалось «его малыша». Ему было сложно держать себя в руках, но он старался и продумывал каждое своё действие с особой точностью. Даже составил список своих личных плюсов и минусов. К сожалению, они были почти наравне в количестве. И как его ещё терпели друзья и знакомые? Его грубость и несдержанность частенько сбивали с толку и вызывали множество споров со стычками. Всё в той же неловкой тишине проходит завтрак. После него Эйден безжалостно нагружает Хакона ингибиторами и сумкой с провизией. На нём самом и так много обмундирования и других пожиток. А раз они всё же уходят вместе, так почему бы не воспользоваться помощью. Их парочка, ака новообретённый тандем, не привлекла ненужного внимания. Они позаботились о прикрытии и внешнем виде, поэтому вышли за территорию города незамеченными. Эйден не стал оборачиваться, потому что совсем не чувствовал тоски или сожаления. Для него Вилледор стал лишь очередной точкой на карте, в которой он задержался на более долгий срок, чем обычно. Сколько таких мест ему ещё повстречается на пути парень даже не представлял. Может, через месяц пилигрим будет вспоминать по ночам, как пил «Рыбьем глазе» с Фрэнком и как бегал во тьме, собирая травы для Айтора. А может и не будет ничего чувствовать. Песок и трава под ногами шуршали довольно громко, а всё из-за того, чтобы мысли перестали путаться и размотали этот сложный клубок. Солнце светит так ослепляюще-ярко, что Эйден на доли секунды прикрывает ресницы, чтобы прекратить видеть цветные круги перед глазами. Поэтому и списывает всё именно это, когда пальцы Хакона переплетаются с его собственными, стоит просто потерять бдительность. Притворяется будто ничего не происходит и сжимает их в ответ, а после гладит внутреннюю сторону ладони. В плотных перчатках совсем не те ощущения, но сейчас на большее пилигрим не был готов. Бегун идёт совсем рядом и неосознанно вдыхает носом запах пряных трав и ромашки, которыми пропахала свежая одежда его спутника. Слишком долго она пролежала рядом с данными растениями, что умудрилась отлично впитать их аромат. На открытой местности они оба чувствовали себя совсем небезопасно. Очень голо и пугающе тихо было вокруг, и это особенно давило. Будто их поместили прямо на ладонь врага и наблюдали в микроскоп, как они мечутся, пытаясь слиться с пейзажем. Хотя всё же Хакон с упоением наслаждался долгожданной свободой от грязных стен, пропахших кровью и ложью. Его больше никто не будут преследовать, и не нужно будет больше ночью просыпаться в холодном поту, надеясь, что какой-нибудь миротворец не выломает дверь с ноги. Обиженных на него было много, даже после того, как бегун умудрился наладить хоть чуть-чуть положительный контакт с окружающими. До самой темноты они идут практически без остановки и ни на секунду не расцепляют руки. Будто боятся, что кто-то из них сбежит или растворится в блеклой дымке сумерек. Разводить костёр было опасно и слишком заметно, поэтому ужинать пришлось холодной едой. У Эйдена кусок в горло не лез, но под пытливым взглядом старшего мужчины он всё же запихнул в себя хоть что-нибудь съестное. Именно из-за нежелания терять из виду Хакона пилигрим вызывается дежурить первым. Он готов потерпеть денёк без сна, лишь бы быть уверенным, что всё это не долбанные галлюцинации после бесконечных превращений. Сложно привыкнуть к такой близости, но хотелось доказать самому себе, что она реальна. Парочка ставит некое подобие временного лагеря у границы леса, который, к счастью, попадается у них на пути. Они оба не могут и не привыкли спать в палатке, поэтому от ночного холода могут спасти только спальные мешки. Да и замкнутое пространство особенно давило. Хакон забирается в один из них и очень нагло устраивает свою голову на коленях пилигрима. Играть с огнём ему не в новинку, поэтому про запас припрятан щенячий взгляд в качестве огнетушителя. Эйден вымотался и совсем не возражал, разве что для виду поворчал. Вслушиваясь в шуршание опавших листьев и свист ночных птиц, он почти невесомо касался пальцами волос брюнета. Запах ночного леса успокаивал вопреки его пугающей тьме. Улыбка сама расползлась по усталому лицу, когда Хакон, поддавшись очередному секундному порыву, целует внутреннюю сторону его ладони. После прикрывает веки и делает вид, будто ничего и не произошло. Ему нельзя это творить, но пилигрим позволяет и потакает чужим желаниям именно потому, что они совпадают с его собственными. На плечи давит прохлада незнакомого места, а вот бёдра приятно согревает тепло бегуна. Эйден мог бы спихнуть Хакона на землю и заставить использовать сумку в качестве подушки, но продолжает молча вглядываться в даль. До самого утра парень сидел неподвижно и, кажется, ушел почти что в транс. Тишина угнетала, но противное одиночество развеивалось тихим сопением Хакона. Было забавно краем глаза наблюдать за тем, как он во сне хмурится, что-то шепчет и даже причмокивает губами, будто пытается кого-то поцеловать. Именно этим фактом воспользовался Эйден в качестве дурацкого шантажа, чтобы его тащили хотя бы пару часов. Он после пробуждения и завтрака взобрался на чужую спину и вырубился почти мгновенно. Хотя успел перед этим перекинуться с Хаконом парой фраз.       — А ты тяжёлый, малыш. Хотя уж лучше крепкие бёдра, чем кожа да кости. Так ты хоть здоровее себя чувствуешь.       — Ой-ой-ой. За себя говори, старик, и не завидуй.       — Лучше спи и не ворчи, а то морщины раньше срока появятся. Эйден закатывает глаза, кусает загривок и засыпает, как младенец. Он не чувствует, как его осторожно облапывают за ноги и целуют нежно пальцы на руках, обхвативших шею. Хакон специально ускоряет шаг и старается не разбудить пилигрима. Хоть здесь-то он же должен не облажаться. В груди всё звенит и приятно ноет от тяжести, что греет спину во всех смыслах, как печка зимой. Мужчина движется вперёд так быстро, насколько позволяет его выносливость. Земля сменяется на глину, потом на болотистые почвы и заканчивается всё песком, который попадает во все крошечные отверстия в кроссовках. От мелких песчинок больно, но такая мелочь не мешает двигаться с упорством кота, желающего скинуть вазу на пол. За какие-то три дня они добираются кучки задрипанных домиков у самого берега рокочущего океана. Долго спорят, пока выбирают, где обосноваться, и останавливаются в самом целом. Хакон до безумия счастлив, когда, скинув вещи, добирается, наконец, до некого подобия пляжа. Громким криком распугивает обедающих чаек и, на ходу раздеваясь, ныряет в холодную воду. Эйден хмыкает, снимает кроссовки и медленно прогуливается по влажному песку. У него пока нет желания опробовать на себе все прелести купания в солёной воде, но предаться умиротворению себе не отказывает. Подставляет лицо под лучи закатного солнца и вдыхает морской воздух, который покрывает лёгкие изнутри тонким слоем соли. Скоро там вырастут кристаллы, и можно будет продать их Барни. Хотя такое, естественно, невозможно, но ведь размышлять и фантазировать же не вредно для здоровья?       — Малыш, спасибо! — Хакон вылезает из морских глубин и повисает на шее, из-за чего они оба падают. Зачем отказываться от удовольствия, если можно поддаться и в нём раствориться? Эйден не теряется под волной поцелуев и подставляет свои губы, отвечая с особым усердием. Даже рот приоткрывает, чтобы дать возможность бегуну проявить все свои таланты в работе языком. Потом с особой нежностью проводит ладонью по голой спине и в этот момент понимает, что весь негатив тает. Парень улыбается, когда слышит первый глухой стон, который особо и не скрывают. Хакон хоть и лежит сверху, но вообще не контролирует ситуацию, ведь его мгновенно переворачивают на спину. Царапают голыми лопатками по песку, из-за чего чувства особенно обостряются. Теперь он смотрит ошалевшими от возбуждения глазами и, совершенно не стесняясь, трётся стояком о живот, показывая, что готов ко всему и совсем неравнодушен. Эйден мог бы раздеться и взять старшего мужчину прямо на пляже, но перспектива замёрзнуть и вытряхивать из вещей песок его не прельщала. Как они добирались до домика, думать и понимать совсем не хотелось. Хакон намертво вцепился в плечи и прижался так близко, что мог рассмотреть самого себя в голубых глазах пилигрима. Пришлось, конечно, отпустить «добычу», чтобы позволить повалить себя на пока ещё чистые простыни, а после начать выжидающе смотреть на немного растерянного парня, пока тот пытался подготовиться. Уровень страсти от слишком затянутой прелюдии падает на пару градусов, но не утихает совсем. Эйден был такой неловкий в своих неспешных движениях до самого момента растяжки. Было заметно, что это у него не первый раз, но опыта всё равно недоставало. Он каким-то чётко отработанным жестом разводит чужие ноги и оставляет засосы на внутренней стороне крепкого бедра. Там кожа такая нежная и совсем не покрыта шрамами, что пятна от поцелуев становятся первыми украшениями.       — Ты когда успел заделаться в вампиры, малыш?       — От тебя заразился, только ты энергетический, а я больше в семейство суккубов мечу. Мне так Винни сказал, поэтому не вздумай шутить. Хакон и не собирался. Тем более не в его то положении выпендриваться и подкалывать пацана. Так и достоинства лишиться недолго. Он уже смирился с нижней позицией и стремился получить удовольствие даже через давно забытую боль и жжение. Пальцы Эйдена покрываются слоем масла, от запаха которого кружится голова. Желание ухватиться за реальность исполняется в виде цепляющейся за уже голые плечи ладони. Ему точно требовалось время на то, чтобы привыкнуть. Кровь, что пульсировала в висках, довольно быстро перетекла снова в пах. Хакон смущается смотреть вниз и поэтому от неожиданности стонет, когда получает долгий поцелуй прямо в головку. Не смотрит, когда влажный от бешеного количества слюны язык спускается прямо по стволу. Этого слишком много, что всё нутро сходит с ума. Бёдра двигаются сами по себе, рвано и прямо в такт прерывистому дыханию. Хакон смиряет голос с непривычки от такого обилия стонов, когда толкается членом прямо в приоткрытый рот. Он чувствует жар чужих губ и радуется, что нет намёка на зубы. Чёртово возбуждение такое сильное, что жалкое сиплое хныканье само вырывается из горла. Эйден тут же отстраняется и смотрит по-садистки хитро. Его посвежевшая от отдыха кожа блестит от пота, но это даже завораживает. Может, именно поэтому Хакон сам подтягивает колени к груди и раскрывается перед ним полностью. Ему до мурашек и кульбитов бабочек в животе безумно стыдно, но отступать не было смысла. Впервые настолько раскрепощённый пилигрим очень тронут, поэтому ни секунды не медлит. Проникает внутрь податливого после множества ласок тела и успевает выстроить созвездие из проскочивших искорок перед глазами. Он сам аналогично хрипло стонет, хватается крепко пальцами за влажные прядки волос на затылке и толкается несколько раз на пробу. Ему удаётся с легкостью добиться бурной реакции Хакона и парень, всё также нежно улыбаясь, начинает говорить. Не уровень Хуана, конечно, но стиль всё же у него имелся.       — Не думал, что когда-нибудь смогу тебя трахнуть, Хакон. Видел бы ты себя сейчас со стороны. За такое зрелище половина Вилледора точно бы мне заплатила, но все и так знают, что место в первом ряду только у меня, — бегун будто падает с обрыва прямо в объятия мягкой постели. Кто же знал, что пошлые речи произведут подобное впечатление. Его даже голос предаёт, стоит просто ответить на очевидную провокацию.       — Никогда не думал, что буду встречаться и целоваться с таким сексуальным чудовищем. Хакон прервался ненадолго в своих речах, когда ощутил волну жара, прокатившуюся в низ живота. У него даже пальцы на ногах сами собой поджались от удовольствия. Не хватало для полной картины ещё и замурлыкать в придачу. Губы Эйдена так правильно ложатся на его собственные, что кажется, будто собирается наконец-то идеальный пазл. Разве что кусочки оказались из разных коробок и с несовпадающими изображениями. Это совсем не важно, потому что губы безумно мягкие, тёплые и колко-нежные. Пилигрим целуется неумело, но его грубоватые толчки и мозолистые пальцы, обхватывающие член, совершенно всё меняют. Поднимают на иной уровень их спонтанный, но довольно неплохой секс. Отводить взгляд совсем не вариант, но близость такая смущающая. Сложно прямо смотреть в лицо и видеть вместо привычного холодного выражения некое подобие любви. У Хакона так вообще чуть ли не сердечки из глаз сыпятся. Изматывающая бледность на щеках заменяется ровным румянцем и от этого Эйдена ведёт. У него совсем не получается игнорировать заходящееся в нервном припадке от радости сердце, поэтому остатки стены рушатся вместе с очередным глубоким поцелуем. Бегун под ним такой расслабленный и его хриплые стоны так льстят, что сознание рвётся вместе с контролем. Пацан чувствует власть над ним. Он ставит засос на самом видном месте — прямо над бьющейся в агонии сонной артерией. Слизывает языком тонкий слой морской соли и думает, что сейчас ему не хватает для полной картины текилы. Да и выпить бы не помешало после такого — пару тройку бокалов вина или просто бутылку пива. Глупо было сейчас дразниться, но хотелось продлить этот эксперимент на неопределённый срок. Эйден останавливается, целует довольно целомудренно и гладит взмокшие от пота волосы будто ничего не происходит. Хакон обиженно-подслеповато щурится и, естественно, не может не вставить свои пять копеек. Его редко когда удавалось заткнуть, и сегодня точно не тот день и не та ситуация.       — Малыш, не думал, что твоё либидо так быстро выдохнется. Я уже тебе надоел? — Напускное раздосадованное фырканье само собой вырывается из горла. Будто дитё малое обиделось и действует на нервы взрослому своими вопросами.       — Совсем нет. Просто хотел рассмотреть твою красоту, — Эйден возвращает комплимент и довольно улыбается, заметив беглую искру смущения. Вот такого эффекта он и добивался. Хакон прикрывает ладонью чуть слезящиеся от эмоций глаза. Для него сегодня уже был превышен лимит… Ему очень хочется коснуться своего члена, но Эйден смыкает кольцо из уже горячих пальцев и прикусывает алое ухо. Ему нужно до самого конца контролировать ситуацию и брюнет точно не собирается передавать бразды правления полностью. Поясницу простреливает искра удовольствия, что Хакон кончает себе на живот с слишком несдержанно-громким стоном. Пилигрим сцеловывает скромные слёзы в уголках глаз, выступившие однозначно от удовольствия. Вся жаркая картинка перед ним мутнеет, и он с придыханием, переходящим в рык, изливается внутрь. Руки всё ещё держат уставший организм, и Эйден держится на них, разглядывая безумно-влюблённо то, что натворил. Бегун хоть и вымотался, но всё равно поднимается на локтях, чтобы поцеловать. Касается аккуратно губ и прикрывает веки, чтобы не выдавать с головой свои настоящие эмоции. Его тут же ловят за подбородок, а на груди появляется тяжесть в виде подтянутого тела. Пилигрим смотрит с жаром, что прохладные мурашки сменяются на языки пламени. Он будто бы проникает своей искренней симпатией до самого сердца и наводит в нём порядок. Может, пора перестать прятаться и нормально поговорить?       — Будешь со мной встречаться?       — Так мы же в разводе — ты сам мне об этом говорил.       — Не напоминай о моей оплошности. Поэтому сейчас хочу забрать свои слова назад. Сделаем дружно вид будто ничего такого не было. Парень одобрительно кивает головой и следует за нежным поцелуем, давая тем самым согласие без слов. Хакон быстро устаёт от такой тяжелой для его лёгких близости и быстро спихивает Эйдена к себе под бок. Теперь он может смотреть на просоленные и растрескавшиеся доски потолка ИХ домика. Теперь то он точно только для них двоих. Они почти что семья. Странная, но вполне себе любящая. По крайней мере, бегун обещал себе и мелкому, что будет стараться не косячить. Прохладный ветер дребезжит ставнями, и это придаёт дополнительное чувство уюта послеоргазменной неге. Хакон совсем немного разворачивается и слишком ласково для самого себя чмокает пилигрима в висок. Тот хихикает от внезапно возникшего смущения и почти сразу тянется за полотенцем. Им пора завести привычку хранить парочку чистых, раз они поменял направление в их отношениях.