Возвращаясь к прошлому

Меня зовут Джеймс Барнс. Баки. Когда-то я был солдатом. Я знал, что такое честь, знал, как держать винтовку, как кричать «вперёд» сквозь страх и кровь. Я дружил со Стивом Роджерсом — худым упрямцем, который вечно искал себе неприятности. Я тянул его из этих неприятностей, пока сам не оказался в той, из которой выбраться оказалось не так просто. Война. Плен. Эксперименты. Я стал... чем-то другим. Меня звали Зимним Солдатом. Я не выбирал это имя. Я не помню, когда впервые убил. Я не помню, сколько раз. Каждая криокамера, в которой я просыпался, отнимала у меня еще одну частицу моего «я». Я был машиной. Убийцей. И всё, что оставалось от Баки Барнса — имя в музее. Мемориальная доска, где-то в Бруклине. Я умер, хотя моё тело всё ещё дышало. Но однажды я услышал его голос. Это было неожиданное : — Баки? До боли родное и знакомое. Щелчок. Боль. Как будто воспоминание, застрявшее в кости, решило напомнить о себе выстрелом. Всё поплыло. Лица, тени, силуэт в красно-синем, — что-то родное и невыносимо далёкое. Я не понимал, кто он. Но сердце... оно вспомнило первым. Потом — Ваканда. Спокойствие. Белые здания, запах трав и лекарств, тишина, прерываемая голосом Шури. — Ты больше не оружие, — сказала она. Я хотел ей верить. Меня снова заморозили. На этот раз — по моей воле. Чтобы вычистить всё то, что сделало из меня монстра. Шури обещала: «Мы найдём путь назад. К тебе настоящему». Я закрыл глаза. Когда я проснулся — прошло больше года. Меня звали теперь иначе. Белый Волк. Я жил в деревне. Учил имена. Учил дышать заново. Стив был рядом. Говорил, что всё наладится. А я... я не мог ему рассказать. О том, что каждую ночь во сне я вижу мальчика с глазами цвета янтаря. О том, как он смеётся, целует мою щеку, тянет за собой сквозь шум Нью-Йорка. Питер. Имя приходило, как боль. Как шрам, который ты не видишь, но чувствуешь. Я знал, что потерял его. Не помню, как. Не помню, почему. Но знал — это разбило меня больше, чем война. Я ушёл в себя. Закрылся. Перестал есть. Спал часами. А потом, в одну из ночей... проснулся. Я видел аэропорт. Сталь. Шум. Драка. И голос. — Железная рука?.. Это же огонь, чувак... И я понял. Мне нужно его найти. Я должен. Неважно, как. Мы вернулись в Нью-Йорк. Город, который не знал, что я жив. Я пошёл к Старку. Он сидел в своём офисе, усталый, измученный. — Питер? — спросил я. Он медленно поднял взгляд. — Исчез после Германии. Я пытался найти его, но... он как будто испарился. Ни сигналов, ни зацепок. — Ты даже не знаешь, жив ли он? Тони только пожал плечами. И, как ни странно, в его глазах не было злости — только сожаление. Я вышел, ощущая, как под ногами плывёт асфальт. Я не знал, где искать. Но знал, что если остановлюсь — окончательно потеряю себя. Стив понял. Он ничего не говорил. Просто однажды протянул пальто: — Прогуляйся. Подыши. Нью-Йорк помнит нас. Может, и ты кое-что вспомнишь. Я пошёл. Один. Шёл долго, бессмысленно. Мимо домов, где мы с Питером бегали от дождя. Мимо лавок, где он тыкал в пончики и морщился от слишком сладкого крема. Я не смотрел, куда иду. Пока не оказался у озера. Там, где рос огромный тополь. Мы часто сбегали сюда. Смеялись. Он залезал на дерево, а я, притворяясь строгим, грозился его оттуда стащить. А потом мы лежали на ветке, держась за руки. Он говорил: «Ты знаешь, я бы остался с тобой в любой войне. Только не исчезай, Баки, ладно?» А я обещал. И, как всегда, нарушил. Я отвернулся. Хотел уйти. Но в отражении воды... я увидел силуэт. Парень сидел на ветке. Красно-синяя толстовка. Волосы тронуты ветром. Солнце садилось прямо за его спиной, делая его почти призрачным. Я застыл. Не веря. — …Питер? Он спрыгнул с дерева легко, будто не прошло ни дня. Подошёл ближе. Улыбнулся — так, как только он умел: тепло, искренне, по-настоящему. Я прошептал: — Наверное, я умер. И это… это рай. Но за какие такие заслуги? Питер склонил голову и тихо сказал: — Я тебя ждал. И этого было достаточно. Всё, что было в груди — боль, страх, вина — распалось, как пепел. Он стоял передо мной. Настоящий. Живой. Мой. Я сделал шаг вперёд. Он не отпрянул. И я коснулся его щеки. Тепло. Он не был сном. Я закрыл глаза. И впервые за всё это время... позволил себе плакать. “Я потерял слишком много, чтобы поверить в чудеса. Но он стоял передо мной. И если это был сон — пусть он длится вечно.” Конец. …или начало.?